Знакомо.

Я попыталась повернуть голову – осторожно, боясь, что закружится, что боль вспыхнет, – и получилось, медленно, но получилось.

Комната.

Большая, просторная, залитая мягким, золотистым светом, что исходил от камина слева, где огонь потрескивал, танцевал, отбрасывал живые тени на стены.

Стены были из того же дерева, что и потолок, покрыты гобеленами – огромными, от пола до потолка, изображающими сцены охоты, битв, праздников, всё в тёплых, осенних тонах.

Мебель – массивная, резная, старинная, но ухоженная: шкаф в углу, комод у противоположной стены, два кресла у камина, стол, заваленный книгами и свитками.

И кровать, на которой я лежала.

Широкая, с высоким резным изголовьем, покрытая мягкими мехами, шерстяными одеялами, подушками, что пахли травами – лавандой, шалфеем, чем‑то ещё, успокаивающим.

И рядом, на стуле, придвинутом вплотную к краю кровати, сидел Рован.

Склонившись вперёд, он держал мою руку в обеих своих – крепко, не отпуская, даже во сне, – и голова покоилась на краю кровати, рядом с моей рукой, лицо повёрнуто в сторону, и дыхание было ровным, глубоким.

Спал.

Впервые за всё время, что я знала его, выглядел не королём, не воином, не хищником.

Просто уставшим мужчиной, что дремал неловко, в неудобной позе, не разжимая хватку, боясь отпустить.

Лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, почти синие, выдающие бессонные ночи. Щетина заросла неровно, местами гуще, местами реже, и волосы растрепались, падали на лоб, спутались. На скулах проступали следы ссадин, царапин, почти зажившие, но ещё видные.

Одет просто – льняная рубашка, расстёгнутая у горла, помятая, тёмные штаны, и босые ноги, он выглядел так... человечно, так устало, так моим, что горло сжалось, и слёзы подступили.

Он здесь.

Жив.

Мы оба живы.

Память хлынула – поляна, Рианна, статуя, воительницы, кровь, боль, темнота.

Всё кончилось. Мы выжили.

Пальцы дрогнули в его ладонях – слабо, едва заметно, но этого хватило.

Рован дёрнулся, голова приподнялась резко, и глаза распахнулись – мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются те, кто привык к опасности, кто столетиями спал вполглаза.

Янтарный взгляд метнулся по комнате – инстинктивно проверяя угрозы, – потом упал на моё лицо.

И замер.

Секунда тишины, пока осознание приходило, пока он понимал, что видит не сон, не иллюзию.

Потом лицо изменилось – напряжение стекло, сменилось таким облегчением, такой всепоглощающей радостью, что на глазах выступили слёзы.

– Мейв, – выдохнул он, и голос сломался, задрожал. – Ты... ты проснулась... наконец‑то...

Не отпуская мою руку, он поднялся со стула, склонился над кроватью, и свободная рука коснулась моего лица – нежно, осторожно, как касаются чего‑то невероятно хрупкого, драгоценного, что может разбиться.

Пальцы прошлись по щеке, скользнули к виску, убрали прядь волос, застрявшую на лбу.

– Три дня, – прошептал он, и голос дрожал. – Ты спала три дня. Целителя приводили дважды в день, магию вливали, раны закрывали, но ты не просыпалась, и я... я начал думать, что не вернёшься, что потеряла слишком много крови, что я не успел, не смог защитить...

Голос оборвался, и он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и дыхание было неровным, рваным.

– Думал, потерял тебя, – выдавил он, и голос треснул на последнем слове. – Навсегда.

И даже... даже не успел сказать...

Губы прижались к моим волосам, ко лбу, к вискам – отчаянно, жадно, словно проверяя, что я реальна, что всё ещё здесь.

– Прости. За всё. – Слова выходили с трудом, ломались. – За то, что втянул. За то, что не защитил. За то, что не увидел ловушку...

Голос сорвался окончательно.

– Не твоя вина, – прошептала я, и голос вышел хриплым, слабым, но твёрдым. – Ничего из этого не твоя вина.

Свободной рукой, что не держал он, я коснулась его лица, провела по щетине, по скуле.

– Я жива. Мы оба живы. Этого достаточно.

Рован открыл глаза, и в них плескались слёзы, что он не пытался скрыть.

– Недостаточно, – выдохнул он. – Никогда не будет достаточно, чтобы я простил себе, что не защитил лучше.

Наклонившись ниже, он поцеловал меня – осторожно, нежно, и губы дрожали, и я чувствовала солёный привкус его слёз, что текли, падали на моё лицо, смешивались с моими.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему снова, и дыхание выравнивалось медленно.

– А Дейдре? Она... освободилась? Жива?

Рован кивнул, и губы тронула слабая улыбка.

– Когда Рианна умерла, магия, что держала её, рухнула мгновенно. Она очнулась сразу.

Он замолчал на мгновение, и что‑то промелькнуло в глазах – уважение, может быть.

– Дейрдре была с нами. Три дня она сидела у твоей кровати, держала за руку, пела старые песни, что ты, наверное, помнишь с детства. – Пауза. – А сегодня утром... когда целитель сказал, что худшее позади, что ты выживешь... она приняла решение.

Голос стал тише.

– Вернулась в общину. Сказала, что её место там. С теми, кто остался – с женщинами, детьми, мужчинами. Кто‑то должен помочь им восстановиться, научить жить без Рианны, без культа. И Дейрдре... она взяла это на себя.

Он сжал мою руку крепче.

– Сказала, что это её долг. Её искупление за то, что не смогла остановить Рианну раньше, не защитила тебя, когда была возможность. – Поднял взгляд, и в нём читалась гордость. – Твоя тётя – сильная женщина. У неё всё получится. Она возглавит их. Научит жить по‑новому. Без жертв, без страха, без подчинения.

– Не тётя, – прошептала я, и голос дрогнул. – Мать. Единственная, что у меня была. Настоящая.

Слёзы хлынули снова, и я не сдержала их.

– Она... она единственная любила меня. По‑настоящему. Не за то, что я могу дать, не ради выгоды. Просто... просто любила.

Рован сжал мою руку крепче, и кивнул – медленно, понимающе.

– Мать, – повторил он тихо. – Тогда мы навестим твою мать. Как только ты будешь готова.

Он помолчал, и в глазах мелькнуло что‑то тёплое.

– Она ещё кое‑что сказала, перед тем как уехать.

Губы тронула слабая улыбка.

– Что подберёт самое правильное и красивое имя для нашего малыша. Из старых легенд, что помнит с детства. Обещала написать список, как только мы будем готовы.

Малыш.

Слово ударило, дошло, и я задохнулась.

Обе руки метнулись к животу – одна моя, другая его, – прижались, легли поверх одеяла.

– Жив, – быстро ответил Рован. – И здоров. Целитель проверял несколько раз. Сказал, магия ребёнка сильная и крепкая. Пережил всё, несмотря на ранения, на трансформацию, на кровопотерю.

Он провёл ладонью по моему животу – медленно, благоговейно.

– Чудо. Наше маленькое чудо держится крепче, чем мы оба.

Слёзы хлынули сильнее, и я закрыла глаза, позволяя облегчению затопить разум.

– Жив, – повторил Рован твёрдо, и вдруг он опустился со стула на колени рядом с кроватью.

Обе руки взяли мою – крепко, дрожа, – и он прижал её к губам, ко лбу, к груди, где билось сердце.

– Мейв. – Голос сломался. – Я был проклят. Столетия. Не мог... не способен был иметь детей. Проклятье старое, тёмное, которое сам по глупости наложил на себя.

Голос стал тише, но тверже.

– Ребёнок – это не цель. Это благословение, которого я не ожидал, не смел даже мечтать. Но ты... ты была важнее. С самого начала. С той ночи Самайна, когда я увидел тебя среди моих подданных, среди фейри, что танцевали в безумии праздника.

Он нежно провёл пальцами по моей щеке.

– Ты была... другой. Человеческой. Случайно переступила грань миров и попала на наш праздник. – Голос стал тише. – Магия Самайна поглощала всех – даже фейри теряли себя в ней полностью. А ты... ты поддалась. Танцевала. Но...

Пауза, и в глазах вспыхнула любовь.

– Что‑то в тебе горело. Сквозь безумие, сквозь магию. Искра, что не гасла. Я не мог понять тогда, что именно. Просто... не мог отвести взгляд.