Магия взорвалась вокруг неё – последний раз, отчаянно, всей силой, что накопила за столетия.

– Тогда умри, дочь моя! Раз не хочешь быть сосудом добровольно – умри, и я найду другую! Сколько понадобится! Но ТЫ. НЕ. РАЗРУШИШЬ. МОЙ. ПЛАН!

Тьма хлынула – не нитями больше, не попыткой контроля.

Волной чистой, убийственной магии, что несла не подчинение.

Смерть.

Зверь зарычал и прыгнул навстречу. Прямо в эпицентр тьмы.

***

Тьма и зверь столкнулись в воздухе.

Взрыв был таким мощным, что ударная волна прокатилась по поляне, снесла ближайшие факелы, погасила их разом, согнула деревья на краю леса, сорвала листья, что закружились вихрем.

Земля треснула – глубокие расселины побежали от эпицентра во все стороны, как паутина, расползлись под ногами последних, кто ещё остался на поляне, заставили их кричать, падать, ползти прочь.

Я упала – тяжело, и тело покатилось по траве, врезалось в основание алтаря, и боль пронзила бок, где уже зияла рана от меча.

Удар выбил воздух из лёгких, и я застыла на мгновение, пытаясь отдышаться, справиться с болью, что разливалась волнами по всему телу.

И тогда услышала.

Звук – тихий, мерный, капающий, почти незаметный на фоне криков, стонов раненых воительниц, треска догорающих факелов.

Кап. Кап. Кап.

Взгляд метнулся вверх – на алтарь, на Рована, что лежал распростёртым на камне, прикованным цепями за руки и ноги.

И увидела.

Кандалы на его запястьях светились ярче – не тускло‑зелёным больше, каким были всё это время, а ярко‑красным, пульсирующим в такт сердцебиению, что билось где‑то глубоко в камне под ним, в самой земле.

Руны двигались быстрее, текли по металлу живыми змейками, сплетались, расплетались, и там, где они соприкасались с его кожей, кожа чернела, трескалась, кровоточила.

Не сильно. Не смертельно – пока. Но капля за каплей кровь стекала – по рукам, по желобам, что были вырезаны на краях алтаря специально для этого, капала вниз, на землю, тёмную и жадную.

Кап. Кап. Кап.

Медленно. Неумолимо.

Тьма Рианны не рассеялась полностью – всё ещё висела вокруг, сгустилась снова, обвила, начала душить, сжигать, проедать шерсть, кожу, пытаясь добраться до плоти, до костей, до самой сути.

Зверь взвыл – не от боли, от ярости, что магия посмела причинять боль, посмела касаться того, кто принадлежал мне, кто был под моей защитой.

Он рванулся изнутри, вырвался, и сила взорвалась Красная. Горячая. Живая, как кровь, что текла из ран.

Она хлынула волной, смыла тьму, как цунами смывает песок, и воздух очистился, стал прозрачным.

Я поднялась на лапы – пошатываясь, и кровь капала, оставляя за собой красный след, но держалась, не упала.

Рианна стояла в нескольких метрах, и лицо было бледным, осунувшимся, волосы растрепались, прилипли ко лбу от пота, платье порвано от взрыва магии, где проступала кровь из царапин, что осколки камня оставили, когда земля раскололась.

Она дышала тяжело – так же тяжело, как я, – и магия вокруг неё мерцала слабее, тусклее, чем раньше.

– Сильнее, чем думала, – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Гораздо сильнее.

Подняла руки снова, но движение было медленнее, неувереннее, и пальцы дрожали – едва заметно, но дрожали.

– Но это ничего не меняет. Ты истекаешь кровью, дочь моя. Раны множатся. Ещё несколько минут, и обессилеешь. Упадёшь. А я добью.

Она шагнула вперёд, и тьма начала сгущаться снова – медленнее, слабее, но неуклонно.

– Сдавайся. Прими судьбу. И я закончу быстро. Безболезненно.

Зверь зарычал в ответ – отказ, презрение, угроза.

Никогда.

Я пригнулась, мышцы напряглись, готовясь к последнему прыжку, к финальной атаке, что решит всё – или убью её, или она убьёт меня, но другого выхода не было, не оставалось ничего, кроме этого.

И тогда земля содрогнулась.

Не от рычания. Не от магии.

От чего‑то другого. Чего‑то большего.

Статуя Богини за спиной Рианны треснула – громко, оглушительно, звук раскололся по поляне, заставил всех, кто прятался неподалёку, замереть и обернуться.

Трещина побежала от основания вверх – быстро, расползаясь, углубляясь, раскалывая чёрный камень на части.

Из трещины хлынул свет. Тёмно‑красный. Пульсирующий. Живой.

И вместе с ним – запах.

Гнили, крови, смерти, чего‑то древнего, что не должно было проснуться, но просыпалось, прорывалось в этот мир.

Рианна развернулась к статуе, и на лице отразился абсолютный, безумный экстаз.

– ОНА ИДЁТ! – закричала Рианна, и взгляд её метнулся вниз – к земле под алтарём, где кровь Рована впитывалась каплями, окрашивая траву и почву в чёрное, пульсирующее. – АНА‑БХÁН ПРОСЫПАЕТСЯ!

Руки воздела к статуе, и магия хлынула из неё – вся, до последней капли, – влилась в трещину, в свет, питая, ускоряя пробуждение.

– ПРИДИ, МАТЬ! ПРИДИ И ВОЗЬМИ, ЧТО ТВОЁ!

И тогда воздух вокруг статуи начал меняться, сгущаться, приобретать ту странную, тягучую плотность, словно само пространство сжималось, уступая место чему‑то, кто не принадлежал этому миру, но пробивался сквозь невидимые барьеры, игнорируя законы реальности.

По поляне прокатился звук – высокий, протяжный, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем, или на треск речного льда под первыми весенними лучами. Разрастаясь, заполняя пространство.

Красный свет из трещины вспыхнул ярче – ослепительно, болезненно.

А потом метнулся.

Ко мне.

Как стрела, как молния, как голодное существо, что учуяло единственное тело, способное его принять – пропитанное кровью короля через связь, через ребёнка, что делало меня идеальным сосудом.

Нет. Нет!

Я попыталась отскочить, увернуться, но свет был быстрее – несся через поляну, оставляя шлейф тьмы, и зверь, при всей своей силе, при всей ярости, не мог остановить божественную сущность.

Слишком быстро.

Слишком близко.

Свет почти коснулся моей груди – я видела, как он тянется, как красные щупальца протягиваются, готовятся проникнуть, вселиться, поработить.

И в этот момент мир вспыхнул.

Молния – ослепительная, серебристо‑белая – родилась из ниоткуда, из самого воздуха над статуей, и обрушилась вниз.

Ровно в ту долю секунды, что отделяла красный свет от моей груди.

Удар был беззвучным, но ударная волна от него оказалась настолько мощной, что сбила меня с лап. Я рухнула на бок, а красное сияние, что было в дюйме от моей кожи, дёрнулось, отшатнулось, будто невидимая сила оттолкнула его.

Серебристый разряд тем временем пронзил каменную голову Богини – вошёл сверху, вышел снизу, раскалывая камень пополам с оглушительным треском.

И голова оторвалась – чисто, одним точным ударом, как если бы невидимый клинок прошёлся по каменной шее, – и полетела в сторону, медленно вращаясь в воздухе.

Красный свет, лишившийся своего источника, завис на мгновение – дрожащий, беспомощный, будто не понимая, что произошло, а потом начал распадаться.

Рассыпался на искры, гас, словно пламя свечи, задутое сильным ветром.

К тому времени, как голова статуи с глухим стуком упала на траву и повернулась пустыми глазницами к тому месту, где я стояла, красный свет исчез полностью – не осталось даже отблеска, только запах гнили ещё висел в воздухе, медленно развеиваясь.

А потом голова треснула.

Тихо. Почти нежно. Словно что‑то внутри камня сдалось, приняло неизбежное.

Трещины побежали паутиной – от лба к подбородку, от виска к уху – и голова начала осыпаться. Сначала мелкими осколками, потом крупнее, пока не превратилась в горстку чёрного пепла, что ветер подхватил и унёс прочь.

Тело статуи последовало за ней – руки отвалились, грудь раскололась, ноги подломились, и всё рассыпалось в воздухе чёрной пылью, не успев коснуться земли.

Меньше чем за минуту от статуи Аны‑Бхáн, что возвышалась на этом месте тысячелетия, принимала жертвы, внушала страх и благоговение, не осталось ничего.