Зрение обострилось. Цвета стали ярче, контрастнее, и каждая деталь прорисовалась с чёткостью, что была почти болезненной. Я видела каждую морщинку на лице Рианны, каждую дрожь ресниц у Хельги, каждую каплю пота на лбу женщин в первом ряду.

Трансформация завершилась за считанные секунды, может меньше, хотя казалось, прошла целая вечность.

Я встала на четыре лапы – мощные, устойчивые, – и тело моё стало огромным, в три раза больше человеческого, покрытое густой медной шерстью, что переливалась в лунном свете.

Хвоста не было – это была не совсем волчья форма, но и не совсем медвежья. Что‑то среднее, что‑то древнее, что существовало ещё до того, как мир разделил зверей на виды.

Медленно повернув голову, я посмотрела на Рианну – но уже не женскими глазами.

Глазами зверя. Хищника. Того, кто знает лишь одно: защищать своих и убивать тех, кто им угрожает.

Рианна стояла неподвижно, и на её лице застыл шок – чистый, неподдельный, абсолютный.

Рот приоткрыт, глаза расширены, а руки, что всегда были так уверенны, так властны, дрогнули и поднялись в защитном жесте.

– Невозможно, – выдохнула она, и голос её дрожал, ломался. – Ты не можешь... это форма оборотня... только мужчины фейри способны... только королевская кровь даёт такую силу... ты не...

Она не договорила.

Потому что я зарычала.

Низко. Угрожающе. Звук вырвался из моей груди, прокатился по поляне, как раскат грома, и заставил землю под лапами мелко вздрогнуть.

Толпа отшатнулась. Женщины закричали, схватили детей и попятились. Мужчины сначала замерли, их пустые лица не выражали эмоций, но тела инстинктивно отходили, повинуясь первобытному страху перед хищником.

Хельга, стоявшая рядом, задохнулась, попыталась отпрыгнуть, но я была быстрее. Развернулась к ней резко, молниеносно, и морда оказалась в дюймах от её побелевшего лица.

Распахнула пасть, обнажила клыки и зарычала – прямо ей в лицо, во весь голос, вкладывая всю ярость, что копилась за дни унижений, манипуляций, её восторженных рассказов о пытках Рована.

Рёв был таким громким, таким первобытным, что слюна брызнула фонтаном, оросила её щёки, лоб, залила раскрытые от ужаса глаза. Дыхание зверя – горячее, влажное, пахнущее кровью и яростью – ударило ей прямо в лицо, обдало так, что волосы отлетели назад, а кожа покрылась каплями.

Хельга застыла – полностью, абсолютно, словно превратилась в ледяную статую. Не могла вздохнуть, пошевелиться, моргнуть. Глаза расширились настолько, что зрачки заняли почти всё пространство, а рот раскрылся в безмолвном крике, что застрял где‑то в горле и не мог вырваться.

И тогда по ногам потекло.

Тёмное пятно расползлось по ткани платья – быстро, неудержимо, и едкий запах мочи ударил в ноздри зверя, смешался с запахом её животного, первобытного ужаса.

Зверь презрительно фыркнул, словно она была недостойна даже его гнева, слишком жалкой, чтобы тратить на неё силы.

А потом глаза Хельги закатились, показав одни белки. Тело обмякло – все мускулы разом потеряли тонус, словно кто‑то обрезал невидимые нити, что держали её, – и она рухнула без сознания.

Зверь смотрел на неё ещё долгое мгновение – холодно, безжалостно, с тем звериным удовлетворением, что враг повержен, угроза устранена, – потом отвернулся, как от чего‑то недостойного дальнейшего внимания.

Рианна осталась стоять одна – единственная, кто не отступил, кто не дрогнул, – но я видела, как её руки сжались в кулаки, как магия вспыхнула вокруг неё инстинктивно, защитно.

– Что ты сделала?! – выкрикнула она, и хотя голос был громким, властным, в его глубине звучала нотка, которой там никогда прежде не было.

Страх.

Настоящий, живой страх.

– Ты взяла его магию, – прошептала она, и в голосе было недоверие, смешанное с чем‑то похожим на восхищение. – Через поцелуй. Через связь. Взяла форму, что он принимал... о, дочь моя, ты умнее, чем я думала.

Она выпрямилась, и лицо стало жёстче и решительнее.

– Но одной формы недостаточно.

Вскинув руки вверх, она взорвала магию вокруг себя – синюю, ослепительную, такую мощную, что воздух задрожал и загудел от внезапного давления.

– Ты зверь. Сильный, но всё ещё подвластный контролю. А я – Верховная Жрица, что ломала разумы столетиями!

И с этими словами её власть обрушилась – не прямой атакой, а волной подчинения, что должна была проникнуть в сознание, сковать волю.

Магия ударила, и я увидела их.

Золотые нити – тысячи тонких, светящихся нитей вырвались из рук Рианны, полетели ко мне, обвили со всех сторон, как кокон, как паутина, что должна была сковать, связать, превратить меня в марионетку.

Они сжимались, впивались, пытались проникнуть под шкуру, в голову, найти ту часть меня, что всё ещё была человеком, женщиной, дочерью, и подчинить её.

Давление нарастало – тяжёлое, давящее, словно тысячи невидимых рук сжимали моё горло и душили.

Подчинись. Ты моя. Всегда была моей. Вернись. Стань послушной.

Голос Рианны звучал внутри моей головы – обволакивающий, гипнотический, властный.

Нити сжались ещё сильнее, впились глубже.

А зверь презрительно фыркнул. Как фыркает волк на надоедливую муху.

Воля – не моя человеческая, хрупкая, что Рианна ломала и гнула дни напролёт, – а звериная, первобытная, та, что не знала подчинения, не признавала хозяев, не гнулась ни под кем и ни перед чем, – рванулась наружу.

Резко тряхнув головой, я сбросила магию всем телом, как сбрасывают воду после купания, как стряхивают надоедливых насекомых, и золотые нити разорвались – все разом, со звуком, похожим на треск лопающихся струн, – и рассыпались в воздухе тысячами искр, что погасли, не долетев до земли.

Рианна пошатнулась, схватилась за голову и застонала.

– Нет... – выдохнула она, и в голосе слышалось потрясение. – Не работает... магия не проникает... как...

Подняв взгляд, она увидела меня, и в её глазах плеснул новый, глубокий ужас.

– Звериная форма невосприимчива, – прошептала она, и слова давались ей с трудом, словно она не хотела признавать это вслух. – К ментальному контролю. К подчинению воли. О, Богиня... я не подумала... не учла...

Руки бессильно повисли вдоль тела.

– Ты неуязвима для меня в этой форме.

Рычание прокатилось по поляне волнами, отразилось от деревьев и вернулось усиленным, многократным эхом, заставив сам воздух вибрировать.

Толпа взорвалась криками.

– ОНА НЕ МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ ЕЁ!

– РИАННА БЕССИЛЬНА!

– БЕГИТЕ! БЕГИТЕ, ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Женщины развернулись и побежали – десятки, сотни разом, давя друг друга, спотыкаясь, хватая детей за руки. Те, кто упал, поднимались и бежали дальше, таща малышей за собой.

Мужчины с пустыми лицами продолжали стоять, не двигаясь, но потом кто‑то из женщин схватил одного за руку, потянул, и он пошёл следом – безвольно, механически, ведомый.

Паника разрасталась, и через минуту больше половины поляны опустело – люди разбегались во все стороны, ныряли в лес, исчезали в темноте между деревьями.

Но не все бежали.

Из толпы вышли фигуры – медленно, уверенно, двигаясь против течения и паники.

Женщины. Но не обычные.

Высокие, крепко сложенные, широкоплечие, с мускулистыми руками, видными даже под тёмной кожаной одеждой. В куртках и штанах, плотно облегающих, не стесняющих движений. Волосы у одних были коротко острижены, у других заплетены в тугие боевые косы. Лица жёсткие, покрытые шрамами – через щёки, брови, губы, – и каждый шрам рассказывал свою историю о битве, о ране, что не убила, а только закалила.

В руках у них было оружие – кинжалы с зазубренными лезвиями, короткие мечи, секиры, а также луки с колчанами, полными стрел с чёрными оперениями.

Они двигались синхронно, без команд, словно отряд, что воевал вместе годами, десятилетиями, и знал каждое движение друг друга без единого слова.

Десять, пятнадцать, может двадцать женщин выступили вперёд и выстроились полукругом между мной и Рианной – молчаливой стеной из плоти, кожи и стали.