Я попыталась улыбнуться. Не вышло.

Сплела кое‑как – пальцы путались, венок получился кривой, некрасивый, цветы торчали в разные стороны.

Загадала: Пусть метка сотрется окончательно. Пусть я забуду.

Бросила в реку. Венок закружило, понесло течением, и он плыл всё дальше, пока не исчез за поворотом.

Метка на запястье оставалась – едва заметная, серая, как пепел, но всё ещё там. Достаточно, чтобы напомнить.

Желание не сбылось.

***

На шестой день был ритуал – все женщины собрались на поляне, сплели круг, держась за руки, и пели. Магия поднималась от земли, золотыми нитями обвивала каждую, соединяла в единое целое. Воздух вибрировал, насыщался силой, и волосы вставали дыбом от статического электричества.

Я стояла в кругу, чувствовала, как сила течёт сквозь меня, соединяет с другими, и на мгновение – короткое, обманчивое, – показалось, что я не одна. Что принадлежу этому месту. Что дом здесь, среди этих женщин, которые приняли, не осудили, и не отвергли.

***

Седьмой день. Восьмой. Девятый.

Дни сливались – занятия, ритуалы, разговоры с девушками, которые рассказывали о своих мужчинах, о любви, о том, как хорошо здесь, как безопасно, как счастливо.

И я пыталась поверить. Пыталась раствориться в их беззаботности, в смехе, в лёгкости жизни, где не было угроз, не было врагов, не было ничего, кроме размеренного существования.

Но каждую ночь, засыпая на мягкой постели в доме, который мне выделили, я закрывала глаза и видела его лицо.

Слышала голос: "Я выбираю тебя".

Чувствовала прикосновения – призрачные, несуществующие, но такие реальные, что просыпалась, тянулась рукой, ища тепло рядом, и встречала лишь холодные простыни.

Метка на запястье ощущалась всё слабее, с каждым днём, как затухающая свеча, но не исчезала. Упрямо напоминала, что связь жива, что он где‑то есть.

Но где?

Иногда, по ночам, я пыталась дотянуться – закрывала глаза, сосредотачивалась на той нити, что когда‑то била в груди живым пульсом, и шептала:

Рован. Ты здесь? Слышишь меня?

Тишина.

Холодная, безжизненная. Как крик в пустоту.

И каждый раз я засыпала с мокрыми от слёз щеками, ненавидя себя за слабость, за то, что не могу просто отпустить, забыть и жить дальше.

***

Но была одна странность.

Девушка.

Я заметила её на третий день – или четвёртый, время здесь размывалось, терялось в череде одинаковых рассветов и закатов.

Тёмные волосы, спутанные, неухоженные, будто она не причёсывалась неделями. Худая, почти изможённая фигура под серым платьем, которое висело мешком, подчёркивая выступающие ключицы, острые плечи. Бледное лицо с глубокими тенями под глазами – карими, тусклыми, безжизненными, точно весь свет давно выгорел.

Она стояла на краю поляны, когда мы все собрались на вечерний ритуал, и смотрела на нас – не участвуя, не подходя, просто... наблюдая.

С таким выражением, что внутри что‑то ёкнуло.

Отчаяние. Безнадёжность. Горе, такое глубокое, что казалось, она ходячий мертвец.

Я повернулась к Хельге, сидевшей рядом.

– Кто она? – шепнула, кивая в сторону девушки.

Хельга проследила взгляд, и лицо на мгновение напряглось – едва заметно, мышцы вокруг рта сжались, – но потом расслабилось, и она пожала плечами.

– Аойф, – ответила небрежно, но в голосе прозвучала нотка... чего? Презрения? Жалости? Страха? – Не обращай внимания. Она... сама себя разрушает.

– Что с ней случилось?

Хельга вздохнула, и пальцы сжали край платья.

– Отказывается принять свою природу, – сказала она негромко, и в голосе была искренняя озабоченность. – Лианан ши должны питаться энергией, правда? Это наша суть. Но Аойф... она решила, что это неправильно. Что мы паразиты, монстры. Отказалась питаться. Совсем.

Слова легли тяжестью на грудь, сдавили рёбра.

– И что? Она просто... голодает?

Хельга кивнула, и в глазах мелькнуло сочувствие.

– Больше года уже. Магия пожирает её изнутри, потому что ей нужна энергия, а Аойф не даёт. Она медленно угасает. Рианна пыталась помочь, убедить её хотя бы немного питаться – мы же учили тебя, можно делать это мягко, не причиняя вреда, – но она отказывается.

Хельга посмотрела на меня – долго, серьёзно, и в глазах была тревога.

– Это безумие, Мейв. Отказываться от своей природы – всё равно что человеку отказаться дышать. Можно попытаться, но в итоге инстинкт победит, или ты умрёшь. Аойф выбрала второе.

Она отвернулась, и разговор был окончен.

Но я продолжала смотреть на Аойф – на то, как она стоит в тени деревьев, обнимает себя за плечи костлявыми руками, и в глазах такая тоска, такая боль, что внутри что‑то откликнулось, узнало.

Потому что я видела это же выражение в зеркале каждое утро.

***

Прошло ещё несколько дней – я не считала, не следила, просто существовала в этом странном, размытом времени, где всё сливалось в один бесконечный день.

И на десятый – или двенадцатый? – день я решилась.

Увидела, как Аойф идёт по тропинке в лес – одна, с пустой корзиной в руках, – и последовала за ней. Пульс ускорился, забился в горле, и я оглянулась несколько раз, проверяя, не идёт ли кто следом.

Поляна была пуста. Но ощущение чужого взгляда не исчезало – липкое, давящее, будто невидимые глаза следили из‑за каждого дерева.

Аойф шла быстро, не оглядываясь, и я держалась на расстоянии, прячась за деревьями, стараясь не наступать на сухие ветки.

Тропинка вела вглубь леса – дальше, чем я обычно ходила, – и деревья смыкались плотнее, кроны заслоняли свет, превращая день в сумрак. Температура упала.

Воздух становился тяжелее, гуще, давил на грудь. Магия здесь была другой – не лёгкой, золотой, а тёмной, древней, пропитанной чем‑то...

Кровью.

Я остановилась, зажимая нос и рот рукой, пытаясь не задохнуться от внезапной тошноты, которая накатила волной.

Запах был слабым, почти неуловимым, но инстинкт – тот самый, что помогал выживать в мёртвом лесу, – кричал:

Опасность. Смерть. Беги.

Но Аойф шла дальше, и я заставила себя последовать за ней.

Наконец она остановилась у небольшого домика – старого, покосившегося, с заросшей мхом крышей и треснувшими стенами. Плющ оплетал стены, забирался в окна, будто лес пытался поглотить строение обратно. Дверь открылась – скрип петель эхом отразился в тишине – и Аойф скрылась внутри.

Я замерла за деревом в нескольких метрах. Дыхание сбилось, участилось, каждый вдох давался с трудом.

Стоит ли?

Вторгаться в чужое пространство, в чужую жизнь, когда она явно не хочет контакта?

Но что‑то шептало – негромко, настойчиво, упрямо:

Здесь ответы. Здесь правда.

Подождала несколько минут – считая удары сердца, вслушиваясь в тишину, – потом осторожно подошла к дому, заглянула в окно.

Пусто.

Аойф вышла через заднюю дверь – увидела её силуэт, удаляющийся между деревьями, растворяющийся в сумраке.

Шанс.

Я открыла дверь – медленно, боясь скрипа петель, задерживая дыхание, – и шагнула внутрь.

Дом был... обычным.

Одна комната с камином, кровать в углу, стол, несколько полок с посудой. Чисто, аккуратно, пахло травами и дымом. Простота, граничащая с аскетизмом.

Ничего странного. Ничего, что объяснило бы её поведение.

Разочарование кольнуло, острое, почти физическое.

Может, Хельга права? Может, Аойф просто сошла с ума, и я придумываю заговоры там, где их нет?

Но тогда откуда этот запах крови, смерти, что пропитал лес?

Взгляд зацепился за сундук у кровати.

Старый, деревянный, с резьбой, которая почти стёрлась от времени. Руны, едва различимые, вырезанные неумелой рукой.

Что‑то внутри сжалось – предчувствие, тяжёлое, давящее, ледяное.

Не открывай. Не надо. Уходи.

Я подошла к сундуку, не отдавая себе отчёта в движениях – словно невидимая нить тянула меня вперёд, не давая остановиться. Присела на корточки. Пальцы легли на крышку, и дерево показалось странно тёплым под ладонями, будто хранило память о прикосновениях, о слезах, пролитых над ним.