Низкий звук вырвался из его горла, и руки сорвали последние клочья ткани.
Нижнее белье разорвалось окончательно, упало клочьями на траву. Его штаны исчезли.
Кожа к коже.
Жар ударил, и я задохнулась от интенсивности – его тело было горячим, мускулы твёрдыми под ладонями, когда я провела руками по груди, по животу, ниже, и обхватила его.
Рован зарычал, и бёдра дёрнулись в мою ладонь.
– Мейв, – предостерегающе. – Если продолжишь, это закончится слишком быстро.
Я усмехнулась и сжала сильнее, провела рукой вверх‑вниз, медленно. Он застонал, и голова запрокинулась.
– Маленькая ведьма, – выдавил он, и рука схватила моё запястье, оторвала. – Хватит. Я слишком долго терпел, игры оставим для следующего раза.
Он раздвинул мои бёдра шире, устроился между ними, и я почувствовала, как головка уперлась, надавила, и дыхание замерло.
– Смотри на меня, – велел он. – Хочу видеть твои глаза.
Я встретила его взгляд, и он вошёл – одним плавным, неумолимым толчком, заполняя, растягивая.
Крик вырвался сам, и моя спина выгнулась дугой, отрываясь от травы, пятки впились в его бёдра, ногти прочертили линии по плечам.
Рован замер – полностью внутри, не двигаясь, давая телу приспособиться, – и лоб прижался к моему, дыхание смешалось, горячее и рваное.
– Моя, – проговорил он. – Ты моя, Мейв.
– Твоя, – подтвердила я, задыхаясь. – Я выбираю тебя.
– И я тебя, – ответил он. – Несмотря ни на что.
И начал двигаться.
Медленно. Размеренно. Вытаскивался почти полностью, оставляя только головку, заставляя скулить от пустоты, а потом входил снова – глубоко, до упора, – и каждый толчок вытягивал стон, его имя с моих губ.
Рот опустился на мою грудь – губы обхватили сосок, язык провёл медленно, а потом зубы прикусили – не сильно, но ощутимо, больно и сладко одновременно, – и я выгнулась, вцепившись в его медные волосы.
Он засосал сильнее, оставляя метку, красную и яркую, переключился на вторую вершинку, повторил, и каждое прикосновение его рта заставляло что‑то внизу живота сжиматься сильнее, туже.
Рука переместилась между нами – нашла то место, где мы соединялись, мокрое, чувствительное, – и пальцы начали двигаться: медленные круги вокруг той точки, пульсирующей, набухшей, и с каждым касанием напряжение взмывало выше.
– Здесь? – выдохнул он в мою кожу. – Вот здесь тебе хорошо?
– Да, – ответила я, и бёдра подались навстречу. – Боги, да, не останавливайся!
Он ускорился – толчки стали жёстче, глубже, пальцы ласкали быстрее, безжалостно, – и звуки заполнили ночь: хлюпанье, плоть о плоть, мои стоны, его тяжёлое дыхание.
Я вдохнула, и новый аромат ударил – его пот, солёный на языке, когда я лизнула его шею, мой, сладковатый, смешанный с чем‑то мускусным.
Пик начал подниматься – тяжело, неумолимо, – и я чувствовала каждый дюйм его подъёма, как он заполнял, распирал изнутри, требовал выхода.
– Рован, – задыхалась я, вцепляясь в него. – Я... близко... я сейчас...
– Знаю, – бросил он, и толчки стали яростными. – Чувствую. Давай, Мейв. Кончай для меня. Хочу почувствовать.
Пальцы ускорились, надавили сильнее, и пик обрушился.
Крик разорвал ночь, но его рот накрыл мой – жадно, поглощая каждый звук, каждый стон, глуша крик, – и язык проник внутрь, пил мои всхлипы, и руки на моих бёдрах впились так глубоко в плоть, что завтра будут синяки, тёмные, в форме его пальцев, метки, напоминающие об этой ночи.
Тело содрогалось под ним – пульсирующими волнами, неконтролируемыми, – сжималось вокруг него так сильно, что он застонал в мой рот, и толчки стали хаотичными, но он держался, не позволял себе сорваться, продолжал двигаться сквозь мои спазмы, растягивая моё наслаждение.
Метка полыхнула – золотом, ослепляющим, – и магия излилась из меня потоками, обвила его, и руны на его теле ответили – алые линии побежали ярче, сплетаясь с золотом.
Когда пик наконец схлынул, я обмякла под ним – обессиленная, мокрая, дрожащая, – но Рован не остановился.
Не вышел.
Остался внутри – твёрдый, пульсирующий, всё ещё голодный, – и усмешка растянулась на губах, тёмная и хищная.
– Думала, я закончил? – выдохнул он, и бёдра толкнулись, вытягивая из меня жалкий всхлип. – О нет. Мы только начали.
Он вышел – медленно, мучительно, оставляя пустоту, – и прежде чем я успела запротестовать, перевернул меня.
Резко. Властно.
На живот.
Руки схватили за бёдра, подняли, поставили на колени, и я уперлась ладонями в землю, чувствуя, как трава мнётся под пальцами, как прохлада от земли контрастирует с жаром, исходившим от его тела за спиной.
– Рован, – выдохнула я, оглядываясь через плечо. – Я не могу... слишком чувствительно... мне нужна минута...
– Нет, – оборвал он, и рука легла на мою спину, толкнула вниз, пока грудь не прижалась к траве, а бёдра остались поднятыми. – Не нужна. Ты выдержишь. Выдержишь для меня всё, что я дам.
И вошёл снова – одним толчком, сзади, и угол был другим, глубже, интенсивнее, доставал до мест, не чувствовавшихся в предыдущей позиции, и крик вырвался – новый, более отчаянный.
Пальцы вцепились в траву, вырывая её с корнем, и Рован начал двигаться – жёстче, чем раньше, быстрее, безжалостнее, – и звук наполнил ночь: плоть о плоть, громкий, мокрый, непристойный, его бёдра ударялись о мои ягодицы с каждым толчком.
Рука переместилась в мои волосы – схватила за короткие пряди, потянула, не сильно, но ощутимо, заставляя выгнуться, запрокинуть голову, – и губы нашли шею, прошлись поцелуями, потом зубы впились – сильнее, чем раньше, оставляя глубокий след, метку, видимую всем завтра.
– Моя, – выдыхал он в кожу между укусами. – Моя. Моя совершенная, прекрасная Мейв.
Слова обжигали, и что‑то внутри откликнулось – лианан ши, просыпавшаяся снова, не утихавшая, только разгоравшаяся сильнее с каждым толчком.
Золото хлынуло из меня – резко, как прорвало плотину, – обвило его тело, проникло под кожу, и я почувствовала его изнутри: как магия течёт по его венам, как усиливает каждый удар сердца, как руны запылали ярче, отвечая, сплетаясь с моим золотом, создавая что‑то новое, багряное, пульсирующее между нами.
– Мейв, – простонал Рован, и голос сорвался. – Твоя магия... боги, это... я чувствую тебя везде, внутри, снаружи...
Он не договорил, просто ускорился, и рука снова переместилась под меня, между ног, нашла ту точку – набухшую, пульсирующую, так чувствительную, что когда пальцы коснулись, искры взорвались, – и начал ласкать, медленные круги, синхронно с толчками.
– Да, – выдавила я сквозь стоны. – Боги, да, не останавливайся, пожалуйста...
Слова превратились в бессвязный поток, и он продолжал, не замедляясь, и каждое касание пальцев, каждый толчок выше, глубже толкали меня к краю, к той точке, где кончается контроль и начинается хаос.
Запах заполнил пространство вокруг – новый: что‑то мускусное, тяжёлое, исходящее от нас обоих, смешанное с ароматом измятой травы, земли, ночных цветов, магии, искрящей в воздухе.
Напряжение нарастало – глубже, тяжелее, начиналось где‑то в основании позвоночника, ползло вверх, заполняя, распирая, требуя выхода, – и пальцы ускорились, толчки стали яростными, и когда напряжение достигло предела, Рован выдохнул:
– Кончай. Сейчас. Для меня.
И мир взорвался второй раз.
Крик застрял в горле, превратился в беззвучный вой, потому что не хватило воздуха, и тело содрогалось, сжималось вокруг него пульсирующими спазмами, такими сильными, что он застонал, и толчки стали хаотичными, но он держался, стиснув зубы, не позволяя себе кончить, продолжая двигаться, растягивая наслаждение до той грани, за которой была только белая пустота.
Когда спазмы наконец стихли, я рухнула на траву – лицом вниз, не в силах держать себя, – но Рован не вышел, не отпустил.
Просто лёг сверху – тяжёлый, горячий, мокрый от пота, – и дыхание обжигало шею, где уже красовалась метка от его зубов.
– Ещё не закончили, – прошептал он мне в ухо.
