Праздник продолжался, и музыка становилась медленнее, тягучей. Мелодия арфы переплеталась с низким гулом барабана, создавая ритм, проникающий под кожу, заставляющий кровь пульсировать в такт, принуждающий тело двигаться инстинктивно, без разрешения разума.

Я сидела, допивая вино, и смотрела на танцующих – на то, как они сплетались, как тела двигались синхронно, как между ними не оставалось пространства, только жар, дыхание, близость.

Что‑то внутри откликнулось – голод, не осознававшийся до этого момента, тоска по тому, чтобы быть частью этого, частью свободы, читавшейся в каждом движении.

Рован повернулся, и его взгляд переместился по моему лицу – понимающий, знающий.

Метка пульсировала между нами, передавая желание, которое он больше не прятал.

Он встал резко, и рука протянулась – ладонью вверх, приглашение и требование одновременно.

– Танцуй со мной.

Не вопрос. Утверждение.

Я уставилась на протянутую руку, потом на его лицо.

– Ты танцуешь?

Уголок губ дёрнулся.

– Я многое умею, Мейв. Не только править, воевать и бегать по лесам за непослушной девицей.

Щёки запылали жаром, и я взяла его руку, позволяя ему поднять меня, притянуть к себе.

Он повёл меня к кругу танцующих, к костру, и жар от огня облизывал кожу, делая воздух густым, тяжёлым, пропитанным ароматами дыма, вина, цветов, висевших гирляндами над головами.

Рован развернул меня к себе, и руки легли на талию – крепко, уверенно, пальцы впились сквозь ткань свитера, оставляя следы тепла на коже.

Я положила ладони на его плечи, и мышцы под пальцами были твёрдыми, живыми, пульсирующими едва сдерживаемой силой.

Мы начали двигаться – медленно, в такт музыке, – и мир растворился, оставив только нас двоих в пузыре, где время текло иначе, где каждое прикосновение было громче слов, где каждый взгляд был обещанием.

– Когда последний раз танцевал? – выдохнула я, и голос был хриплым.

– Давно. На одном из дворовых праздников. С девушкой из человеческого мира.

Меня кольнула ревность – острая, иррациональная.

– Значит, у тебя слабость к девушкам из мира людей?

Рован усмехнулся – низко, тепло, – и звук прокатился по телу, оставляя дрожь.

– Так получилось. Она хотела вызвать ревность у одного несносного короля. Я помог.

Он притянул меня ближе, убирая последние дюймы, между нами.

– Благородно, – пробормотала я сухо.

– Я известен благородством.

Я фыркнула, и пальцы поднялись выше, к его шее, запутались в медных прядях.

– И где она теперь? Её съели за дерзость?

– Нет. В неё влюбился король Зимнего Двора. Женился. Она королева теперь.

Я замерла.

– Девушка из человеческого мира стала королевой фейри?

– Да. Драматичная история. С охотой, страстями, смертью. Но закончилась хорошо.

Он наклонился, и лоб коснулся моего.

– Значит, возможно, – прошептала я. – Человек и фейри. Вместе.

– Возможно, – выдохнул он. – Если выбирают друг друга.

Тишина легла между нами, тяжёлая.

– И ты? – вырвалось. – Ты выбираешь? Или метка?

Рован замер, и руки обхватили моё лицо.

– Не знаю, где кончается метка и начинаю я. Но когда смотрю на тебя, мир имеет смысл. И плевать на причины. Не хочу терять тебя.

– Я тоже, – прошептала я.

Где‑то далеко, на краю затуманенного сознания, мелькнула мысль: а это точно я говорю? Или вино, сладкое, слишком сладкое, делает слова такими лёгкими?

Но она растаяла прежде, чем я успела ухватиться.

– Тогда не будем, – выдохнул он. – Я выбираю тебя Мейв. Сегодня, завтра, всегда.

И поцеловал.

Мир взорвался.

Его губы обрушились на мои – жадно, как обрушивается волна на берег, сметая всё на пути, не оставляя шанса сопротивляться, дышать, думать.

Вкус ударил первым – тёмный, пряный, смесь вина и дыма, чего‑то дикого, первобытного, принадлежавшего только ему. Язык проник в мой рот – требовательный, завоёвывающий каждый миллиметр, каждый вдох, – и я открылась, впуская, отдавая, позволяя ему брать всё, что он хотел.

Руки переместились с моей талии ниже, обхватили бёдра, и он поднял меня – одним движением, резко и властно.

Ноги обвились вокруг его бёдер – крепко, лодыжки сцепились за спиной, – и я прижалась к нему так плотно, что не осталось воздуха между нами, не осталось ничего, кроме жара, пульсирующего в том месте, где наши тела соприкасались через слои ткани.

Никаких вопросов "куда", "зачем", "что дальше".

Только абсолютная правильность этого – его рук, державших меня, его губ, пожиравших мои, его тела, несшего меня прочь.

Подчинение. Не разумное, не обдуманное, а инстинктивное, как дыхание, как биение сердца.

Рован двинулся – быстро, уверенно, не отрываясь от моих губ, – прочь от костра, от музыки, от смеха, разносившегося по поляне, в лес, где тени сгущались, где деревья смыкались плотнее, создавая укрытие, иллюзию приватности.

Спина ударилась о дерево – кора впилась сквозь тонкую ткань свитера, шершавая, грубая, – и он прижал меня к стволу. Бёдра толкнулись вперёд, и я почувствовала его – твёрдого, готового, – и выдох вырвался, превратился в стон, поглощённый им.

Его губы оторвались от моих, переместились по подбородку, по шее, нашли пульсирующую точку под ухом и впились – зубы, язык, засос, оставляющий след, метку, видимую всем.

Я задохнулась, запрокинув голову, давая ему больше доступа, и пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, требуя большего.

Руны на его груди ярко загорелись, и магия хлынула между нами, горячая, дикая, смешивая наши сущности.

И что‑то внутри меня откликнулось – не человеческая часть, не та, которая жила в мире людей, работала, улыбалась, притворялась нормальной.

Лианан ши.

Она проснулась – сразу, как хищник, чувствующий кровь, – и золото залило зрение, превращая мир в размытые контуры, оставляя чёткими только его лицо, его тело, его душу, светящуюся сквозь кожу, манящую, зовущую.

Голод взметнулся – острый, болезненный и всепоглощающий.

Но другой.

Голод делиться. Отдавать. Брать и возвращать одновременно.

Магия потекла из меня – золотая, светящаяся, тёплая, – и обвила его, проникла под кожу, в кровь, в кости, питая, усиливая, даря то, что лианан ши дарят тем, кого выбирают, а не тем, кого используют.

Силу, долголетие, защиту.

Связь.

Рован застонал – низко, гортанно, – и руны на его коже засветились ярче, ответили на мою магию своей, алой и золотой, сплетающейся с моей, создающей узоры, танцующие между нами.

– Мейв, – выдохнул он сорванным голосом. – Что ты... боги, что ты делаешь со мной?

– Выбираю тебя, – прошептала я в его губы. – Полностью. Без страха.

И он сорвался окончательно.

Одежда исчезла – я не помнила как, не помнила, кто стягивал, кто рвал, – только внезапно кожа прижалась к коже, и жар между нами был невыносимым, обжигающим, но я не хотела отстраниться, не могла.

Он опустил меня на траву – мягкую, но прохладную, влажную от ночной росы, пахнущую землёй и ночными цветами, раскрывающимися только под луной, – и навис надо мной.

Серебряный свет падал на его лицо, высвечивал каждую черту – острую линию скулы, вырезанную из камня, напряжённую челюсть, губы, приоткрытые, дыхание вырывалось тяжёлое, горячее. Медные пряди упали на лоб, прилипли к вискам, мокрые от пота. Янтарные глаза горели – дикие, первобытные, как у хищника, загнавшего добычу и готового впиться клыками.

Мускулы на руках напряглись, когда он оперся ладонями по обе стороны от моей головы – рельефные, твёрдые, каждая линия чёткая под кожей, вены вздулись, пульсировали в такт ударам сердца, и руны побежали по предплечьям алыми линиями.

– Скажи "да", – проговорил он сквозь зубы, и голос был сорванным, хриплым. – Последний раз. Скажи, что хочешь этого. Что хочешь меня.

– Да, – выдохнула я, притягивая его за шею ближе. – Да. Я хочу тебя Рован. Всего. Сейчас.