Рован поднялся – плавно, изящно, каждое движение было воплощением смертоносной грации – и я наконец увидела его полностью.

Сердце пропустило удар.

Он был... прекрасен.

Не просто красив – прекрасен так, что смотреть было почти больно, как на солнце, как на пламя, обещающее тепло и сожжение одновременно.

Широкие плечи, сужающиеся к узкой талии. Мускулистая грудь, покрытая янтарными рунами, которые светились мягким золотом. Живот с рельефными мышцами, ведущими взгляд ниже...

Я резко отвела глаза, чувствуя, как кровь ударила в лицо.

Но периферийным зрением я видела – не могла не видеть – силуэт, линии, тени. И метку. Ту самую, что я оставила на нём в ночь Самайна, обвивающую его плоть живыми линиями.

Связь. Она всё ещё была. Слабая, растянутая расстоянием между мирами, но не разорванная.

Никогда не разорванная.

Рован наклонился, подхватил меня на руки – легко, будто я ничего не весила – одним плавным движением, и боль в плече взорвалась с новой силой, выбивая крик из груди.

– Прости, – прошептал он, прижимая меня к груди, и голос был таким мягким, таким искренним, что слёзы жгли глаза. – Прости, мне нужно... портал. Мы должны уйти отсюда. Сейчас.

Он развернулся к мерцающему проходу между мирами – всего несколько шагов, так близко – и побежал.

Я прижалась к его груди, зажмуриваясь от боли, чувствуя жар его кожи, стук сердца под ухом – быстрый, мощный, живой. Запах окутал – знакомый, пьянящий. Корица и дым. Осенние листья. Он.

Зверь. Рован. Один и тот же всё это время.

Мысль пробилась сквозь туман боли, и желудок скрутило от смеси ужаса и чего‑то ещё – чего‑то, что я отказывалась называть.

Я спала с ним рядом. Прижималась. Доверяла. Плакала в его шерсть. Гладила. Благодарила за то, что он остался.

А он был Рованом всё это время.

Королём, от которого я бежала. Которого ненавидела. Которого... которого...

Мир взорвался светом.

Портал поглотил нас – вспышка белого, золотого, серебряного, все цвета одновременно, ослепляющие, выжигающие зрение. Гравитация исчезла, потом вернулась, потом снова ускользнула. Желудок взметнулся к горлу, в ушах оглушительно зазвенело.

Но руки Рована не ослабли ни на секунду. Он прижимал меня к себе так крепко, что рёбра протестовали, но в этой хватке не было жестокости – только отчаянная потребность защитить, не дать мне снова потеряться.

А потом – удар.

Твёрдая земля под ногами Рована. Реальность, материальная и стабильная.

Он споткнулся – шаг, другой, балансируя, держа меня, не давая упасть.

Когда мир перестал вращаться, я медленно открыла глаза.

И сердце пропустило удар.

Мы были в лесу. Живой мир. Настоящий.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться.

Рован медленно опустился на колени, бережно укладывая меня на мягкий мох у корней огромного дуба. Его ладони подрагивали – едва заметно, но я видела, чувствовала эту дрожь, когда он отпускал меня.

От истощения? От облегчения?

Он сел рядом, тяжело дыша, и откинул голову назад, прислоняясь к стволу дерева. Закрыл глаза. Грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме, пот блестел на коже, стекал по вискам, по шее, скатывался по груди вниз, к животу, исчезая...

Я резко уставилась в кроны деревьев над головой.

Но образ уже впечатался в сознание – каждая линия, каждый изгиб его тела. Сила, сдерживаемая едва‑едва. Опасность, притаившаяся под кожей.

И метка, напоминающая, что он мой. Независимо от того, хотела я этого или нет.

Молчание растянулось – наполненное всем несказанным, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Я должна была что‑то сказать. Спросить. Потребовать объяснений.

Но боль отнимала способность думать связно. Плечо пульсировало огнём, и с каждым вдохом агония нарастала.

– Твоё плечо, – произнёс Рован наконец, открывая глаза и поворачивая голову ко мне. Голос был хриплым от усталости. – Вывихнуто. Мне нужно вправить его.

Холод пробежал по спине.

– Это... это будет больно? – Вопрос прозвучал жалко, по‑детски, и что‑то мягкое мелькнуло в его взгляде.

– Да, – ответил он честно. – Очень больно. Но ненадолго.

Он пододвинулся ближе, движения были медленными, осторожными, словно я была диким животным, готовым шарахнуться в сторону.

– Мейв, – позвал он тихо, и в голосе была странная нежность, которой я не слышала раньше. – Мне нужно, чтобы ты доверилась мне. Сейчас. Только на минуту.

Доверие.

Слово повисло в воздухе между нами, тяжёлое и окончательное.

Как я могу доверять ему? Королю, который держал меня пленницей, который требовал, чтобы я родила ему наследника, который...

Который спас меня. Дважды. Держал всю ночь, согревая. Защищал от тварей. Кормил. Ловил рыбу. Нёс на спине, чтобы я не изранила ноги. Поймал меня, когда я упала в бездну.

Внутри что‑то сломалось – последний барьер, последняя стена, которую я выстроила между нами.

– Делай, – выдохнула я, закрывая глаза. – Просто... делай быстро.

Рован кивнул – я не видела, но чувствовала движение воздуха. Его рука легла на моё здоровое плечо – тёплая, большая, непоколебимая. Вторая осторожно взяла повреждённое запястье.

– На счёт три, – предупредил он. – Дыши глубоко. Раз...

Рывок.

Резкий, жёсткий и беспощадный.

Хруст. Сустав встал на место с мокрым, тошнотворным звуком.

Боль взорвалась белой вспышкой – ослепляющей, всепоглощающей, выжигающей сознание. Крик разорвал горло, но он не продлился, потому что всё потемнело по краям, мир сузился до точки и исчез.

Последнее, что я почувствовала, перед тем как потерять сознание – его руки, подхватывающие меня, не дающие упасть.

И его голос, тихий и отчаянный:

– Прости меня.

***

Я медленно открыла глаза, чувствуя под щекой что‑то тёплое и твёрдое.

Не мох. Не землю.

Кожу.

Сердце подскочило, и я замерла, боясь пошевелиться, пытаясь понять.

Я была прижата к его боку, голова покоилась на его груди. Одна его рука обнимала меня за талию, лёгкая, почти невесомая, но ощущение было... собственническим. Другая лежала на моих волосах, пальцы слегка зарылись в короткие пряди.

Жар его тела окутывал меня, как невидимое одеяло. Он был горячим, не лихорадочно, а естественно, словно внутри него горел огонь. Огонь Осени. Тот же жар, что я чувствовала, прижимаясь к медной шерсти зверя холодными ночами в мёртвом лесу.

Я не шевелилась. Не дышала.

Просто слушала ровное биение его сердца прямо под ухом.

Медленно, осторожно, я подняла взгляд.

Он не спал. Смотрел куда‑то вдаль, в лес, и профиль был резким, точёным, почти суровым в мягком свете, пробивающемся сквозь кроны.

Но когда он почувствовал, что я проснулась, взгляд медленно опустился и встретился с моим.

И что‑то в воздухе между нами сжалось.

– Как плечо? – спросил он тихо.

Я осторожно пошевелила рукой, готовясь к знакомой вспышке агонии.

Но плечо лишь тупо заныло – терпимо, почти незаметно по сравнению с тем, что было раньше.

– Лучше, – выдохнула я, и голос вышел хриплым. – Спасибо.

Он кивнул, но взгляд не отпускал.

Молчание повисло между нами, наполненное всем несказанным.

Я должна была встать. Отодвинуться. Поставить дистанцию между нами – физическую, эмоциональную, любую.

Но тело не слушалось. Или не хотело слушаться.

Потому что это было... правильно.

Впервые за дни, проведённые в бегах, страхе, боли – это было правильно.

– Это был ты, – произнесла я наконец. Слова вышли не обвинением, а констатацией. – Всё это время. Зверь. Это был ты.

Рован не ответил сразу. Просто смотрел, и в янтарных глазах плескалось столько всего – вина, сожаление, что‑то тёмное и первобытное – что дыхание сбилось.

– Да, – признался он наконец. Голос был тихим, почти хриплым. – Это был я.

Воздух стал плотнее.

Я смотрела на него – на резкую линию скул, на напряжённую челюсть, на глаза, полные такой боли, что хотелось отвернуться, не видеть, не чувствовать этого.