Пальцы легли на бедро, сжали – не больно, но властно, собственнически. И скользнули под платье.

Мир взорвался ощущениями.

Горячая ладонь легла на мою обнажённую кожу – прямо на бедро, без барьера ткани – и от прикосновения по телу прошёл разряд, заставивший каждый нерв вспыхнуть.

Контакт. Кожа к коже. Его прикосновение.

Я замерла – не от страха.

От шока. От того, насколько правильно это ощущалось, как бы я ни хотела обратного.

Его ладонь была широкой, горячей, почти обжигающе горячей. Большой палец лёг на внутреннюю сторону бедра – там, где кожа самая нежная, самая чувствительная – и я почувствовала, как он медленно, нарочито провёл по ней вверх.

Не дальше.

Просто остановился там – на границе, на грани, обещая, угрожая, дразня.

Собственник. Он касается меня, как будто имеет полное право. Как будто моё тело ему принадлежит.

И худшая, самая постыдная правда заключалась в том, что часть меня – та тёмная, голодная часть – считала, что он имеет право.

Потому что в Самайн он был внутри меня.

Потому что моё тело помнило каждое его прикосновение, каждый толчок, каждый стон.

Потому что где‑то на клеточном, инстинктивном уровне моя сущность лианан ши признала его своим.

И это было неправильно. Это было извращение. Но это было.

– Нет, – прошептала я слабо и жалко.

Рован наклонился ближе – губы скользнули по моей щеке, оставляя горящий след, спустились ниже, к уху.

– Ты помнишь, – прошептал он хрипло, и каждое слово было как прикосновение. – Ты помнишь ту ночь. Как я трогал тебя. Как мои руки скользили по твоему телу. Как мои губы целовали тебя.

Рука на бедре сжалась, и я почувствовала, как ногти слегка впились в нежную кожу.

– Как ты кричала моё имя. Снова. И снова. Пока не охрипла.

Губы коснулись моей шеи – не поцелуй, просто прикосновение, но от него по телу прошла искра.

– Как ты умоляла меня не останавливаться. Умоляла быть жёстче. Глубже. Быстрее.

Я закрыла глаза, пытаясь не вспоминать, но память была безжалостна.

Вспыхивала образами, ощущениями, звуками.

Его руки на моей коже. Его губы на моей шее. Его тело, прижимающее меня к стене. Его голос, хриплый от желания, шепчущий непристойности на древнем языке.

– Как ты кончала, – продолжал он безжалостно, и голос стал ещё ниже, темнее. – Кончала так сильно, сжимаясь вокруг меня так туго, что я едва мог двигаться. Крича так громко, что слышал весь двор.

Ладонь на моём бедре скользнула выше – к самой границе.

– Я помню, как ты ощущалась. Горячая. Влажная. Моя.

И пальцы скользнули дальше – туда, где я уже была предательски влажной для него.

И что‑то во мне взорвалось.

Не от желания.

От ярости. Страха. Паники. Инстинкта выживания.

Нет. НЕТ. Я НЕ ВЕЩЬ. НЕ СОБСТВЕННОСТЬ.

Магия рванулась наружу – древняя, первобытная, защитная.

Волна чистой силы вырвалась из моей груди, ударила его с мощью тарана.

Рован отлетел назад – оторвался от меня, пролетел несколько футов и рухнул на пол с глухим ударом, который заставил книги на ближайших полках задрожать.

Это была защита – древняя магия лианан ши, вшитая в саму мою ДНК тысячи лет эволюции.

Нас нельзя принудить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я села на кровати тяжело дыша, и смотрела, как он корчится на полу.

Обе руки прижаты к голове. Лицо исказилось от боли – настоящей, физической боли, которую моя магия причинила ему за попытку переступить черту.

Мышцы на его шее напряглись до предела. Зубы стиснуты. Из горла вырывались сдавленные стоны.

И где‑то внутри меня что‑то завыло – не от торжества, а от вины, от боли, от ужаса того, что я только что сделала.

Я причинила ему боль. Я ранила его.

Но он перешёл черту. Он попытался взять то, что я не давала.

Рован медленно, с видимым усилием поднял голову и посмотрел на меня.

И в янтарных глазах была буря – боль, ярость, непонимание, шок.

– Что... – прохрипел он, голос прозвучал хрипло, болезненно. – Что ты сделала?

Я сползла с кровати – ноги еле держали – прижалась спиной к стене, максимально далеко от него.

– Ничего, – выдохнула я, и голос дрожал. – Я ничего не делала. Это магия. Моя магия. Древняя защита. Ты перешёл черту. Попытался... – я осеклась, не в силах произнести это вслух.

Он медленно поднялся на ноги, всё ещё массируя виски.

Смотрел на меня долго, и в глазах бушевала буря.

Боль. Ярость. Непонимание. Обида.

И что‑то ещё – что‑то тёмное, голодное, что не исчезло даже после того, что я сделала.

Вызов.

– Я не заставлял тебя, – прорычал он, и в голосе была настоящая ярость. – Я трогал, прикасался, как имею право. Мы уже были вместе! Ты отдалась мне добровольно в Самайн!

– У тебя НЕТ ПРАВ! – выплюнула я, и голос сорвался на крик. – Один раз на Самайн не даёт тебе права лапать меня, когда тебе захочется! Не даёт права считать моё тело своей собственностью!

Его глаза вспыхнули.

– Лапать? – Короткий, горький смех. – Ты кричала моё имя, Мейв. Ты умоляла меня продолжать. Ты кончала так сильно, что...

– Это было ТОГДА! – Ярость била в висках, пульсировала в крови. – Это не значит, что ты можешь...

– Что? – Он шагнул ближе, и я увидела, как перекатываются мышцы под туникой. – Прикасаться к тебе? Напоминать твоему телу, как хорошо, как правильно нам было вместе?

Он остановился в шаге от меня – слишком близко, опасно близко, но не касаясь.

Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах.

– Лианан ши нельзя заставить, – произнесла я, и слова шли откуда‑то из глубины, из того места, где хранились знания, переданные через кровь. – Это часть нашей сущности. Древняя защита. Любая попытка принуждения – физического или магического – причиняет боль тому, кто пытается. Это автоматическая реакция. Даже если это просто... прикосновение, которое зашло слишком далеко.

Я сглотнула, и голос дрожал:

– Магия сама решает. Если она почувствует, что ты переходишь черту, что пытаешься взять то, что я не даю добровольно – она защитит меня. Я не контролирую это. Это инстинкт. Рефлекс.

Рован смотрел на меня долго – изучающе, словно видел впервые. Словно только сейчас понял, с кем, с чем имеет дело. Потом медленно кивнул.

– Понял, – произнёс он тихо, и в голосе не было больше ярости. Только холодная, непреклонная решимость. – Значит, я не буду предлагать.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди.

И на губах появилась улыбка – медленная, хищная, обещающая.

Та улыбка, от которой по спине пробежал холодок.

– Я заставлю тебя захотеть, – произнёс он, и каждое слово было обещанием и угрозой одновременно. – Заставлю тебя просить. Умолять меня войти в тебя снова. Умолять дать тебе ребёнка.

Мир замер.

Моё сердце пропустило удар. Где‑то внутри что‑то дёрнулось – тревожно и испуганно.

Ловушка. Игра. Охота.

И ты Мейв, добыча.

Рован отстранился – медленно, нарочито – и взгляд скользнул по моим губам. Задержался и потемнел.

– Спокойной ночи, Мейв, – произнёс он тихо, и в голосе было тёмное обещание. – Сладких снов.

Он развернулся и неспешно пошёл вглубь покоев – уверенный, торжествующий, словно уже выиграл войну, о начале которой я даже не подозревала.

Дверь на балкон закрылась за ним с тихим щелчком.

А я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать.

Только когда я услышала, как он ушёл, я сорвалась с места.

Выбежала из его покоев, захлопнула дверь за собой с грохотом и побежала по коридору.

Считала шаги – десять, пятнадцать, двадцать – до своих покоев.

С каждым шагом ярость нарастала.

Не на него.

На себя.

На то, как моё тело отреагировало на его прикосновение. Как что‑то внутри взвыло, когда его рука скользнула под платье. Как кожа горела там, где он касался. Как сердце колотилось. Как между бёдер стало влажно.

Он прав, этот сукин сын. Моё тело хочет его.