Между колоннами струился мягкий свет, исходящий от парящих в воздухе светящихся сфер, словно плененные солнечные лучи. Они дрейфовали медленно, меняя высоту, отбрасывая тёплые блики на деревянные панели стен.

Пол был выложен мозаикой из полированного дерева разных пород – сцена осеннего леса, настолько детальная, что казалось, листья под ногами вот‑вот зашуршат. Олени между деревьев. Птицы в ветвях. Река, петляющая серебряной лентой.

Огромные арочные окна вдоль стен выходили на ночное небо, усыпанное звёздами, которые в Подгорье сияли ярче, чем я когда‑либо видела. Млечный Путь был виден так отчётливо, словно кто‑то рассыпал бриллиантовую пыль по чёрному бархату.

Но всё это меркло перед троном.

Он возвышался в конце зала на возвышении из трёх широких ступеней – вырезанный из цельного куска живого дерева. Дуб, судя по всему, тысячелетний. Ствол разветвлялся, образуя спинку и подлокотники, покрытые резьбой в виде переплетённых ветвей и листьев. Некоторые листья были настоящими – они росли прямо из дерева, медленно меняя цвет с зелёного на золотой, затем на багряный, потом опадая и рождаясь заново.

Живой трон. Древний. Могущественный.

А на троне сидел он.

Король Осени.

И я впервые увидела его таким – не голым дикарём, который повиновался зову крови и выкрал меня прямо со свадьбы, не безумцем, который на самайне выжигал во мне страсть, срывая последние остатки контроля, не отчаянным мужчиной, который бросился за мной к водопаду и спас, не думая о последствиях. Нет, сейчас передо мной сидел Король Осени – холодный, величественный, облачённый в королевское достоинство и власть, недосягаемый, как само Подгорье.

Он восседал на троне с величественной непринуждённостью, расставив ноги широко, словно сама земля принадлежала ему, безупречная осанка подчёркивала каждую линию его фигуры. Камзол из бархата цвета тёмного мха облегал широкие плечи и мускулистую грудь, расшитый золотыми нитями в замысловатые узоры дубовых листьев. Брюки цвета ржавчины подчёркивали длинные ноги. Высокие сапоги из коричневой кожи поблёскивали в свете факелов. Плащ из терракотового бархата, подбитого золотым шёлком, небрежно свисал с одного плеча, закреплённый массивной фибулой в форме жёлудя – символом его власти над осенним двором.

Волосы – медные с золотыми и каштановыми бликами – были распущены, падая волнами до плеч, обрамляя лицо. Сильная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Полные губы, сейчас сжатые в задумчивую линию. Острые скулы, отбрасывающие тени в мерцающем свете.

И глаза.

Пронзительные, хищные, цвета выдержанного виски.

Они нашли меня в тот момент, когда я переступила порог, и больше не отпускали.

На голове его покоилась корона. Тонкий золотой обруч, украшенный дубовыми листьями из янтаря и топазов, переплетённый с тонкими ветвями, которые казались живыми. Крошечные жёлуди из полированного золота свисали на тонких цепочках, мерцая при каждом движении.

Власть исходила от него волнами. Заполняла зал. Давила на плечи, на грудь, заставляя хотеть преклонить колени, склонить голову, признать превосходство.

Нет.

Я стиснула челюсти и сделала шаг вперёд, держа спину прямо.

Не преклонюсь. Ни перед кем. Никогда.

По обе стороны от трона стояли фигуры.

Слева – высокий мужчина в камзоне цвета увядшей травы с медными рунами на воротнике. Длинные серебристые волосы, заплетённые в косу, перекинутую через плечо. Лицо тонкое, изящное, с острыми чертами. Глаза цвета зимнего неба – бледно‑голубые, почти ледяные. На шее мерцал амулет из молочно‑белого камня, покрытый рунами.

Советник. Или маг.

Справа от трона стояли двое воинов в золотых доспехах, украшенных резьбой в виде дубовых листьев – более богатых, чем у обычных стражников. Командиры, судя по регалиям. Лица суровые, руки на эфесах мечей. Один – широкоплечий, с шрамом через бровь. Второй – жилистый, с косой из огненно‑рыжих волос.

А у подножия трона, чуть в стороне, стояла Фиола – целительница. Кожаная сумка в руках, взгляд опущен в пол. Рядом с ней – молодая фейри в простом платье цвета охры, держащая поднос с какими‑то флаконами.

И ещё десятки фейри – придворные, советники, воины – выстроились вдоль стен, образуя живой коридор к трону. Одежды всех оттенков осени – золотые, багряные, бронзовые, терракотовые, цвета ржавчины и опавших листьев. Все смотрели на меня.

Оценивали.

Судили.

Взвешивали.

Я подняла подбородок выше и пошла вперёд.

Каблуки звонко цокали по деревянной мозаике – единственный звук в мёртвой тишине зала. Шаг за шагом. Ближе к трону. Ближе к нему.

Король не шевелился. Только глаза следили за каждым моим движением – голодные, тёмные и опасные.

Когда я остановилась у подножия возвышения, между нами было не больше четырёх метров.

Достаточно близко, чтобы видеть, как дрогнула его челюсть. Как сжались пальцы на деревянном подлокотнике трона, и как побелели костяшки. Как в золотых глазах вспыхнуло что‑то первобытное, едва сдерживаемое.

Голод.

И я почувствовала это.

Метку.

Золотая нить натянулась, запела, потянула меня к нему. Тело отозвалось помимо воли – кожа покрылась мурашками, дыхание участилось, внизу живота разлилось жаркое томление.

Нет. Чёрт. Нет.

Я стиснула кулаки, вдавливая ногти в ладони, используя боль, чтобы вернуть контроль.

Не поддавайся. Это магия. Проклятая фейри‑магия.

Тишина растянулась, натянутая до предела.

Потом один из придворных – старый фейри с седой бородой, заплетённой в косу, и глазами цвета осеннего мха – шагнул вперёд.

– Преклоните колено перед Его Величеством, смертная, – произнёс он холодно. Голос гулкий и властный. – Вы стоите перед Королём Осени, Повелителем Листопада, Хранителем Урожая, Владыкой Вечного Багряного Леса, Рованом...

– Знаю, кто он, – оборвала я, не отрывая взгляда от короля.

По залу прокатился судорожный вдох.

Старый фейри побагровел, глаза сузились.

– Дерзость! Вы осмеливаетесь...

– Элион, – тихо произнёс Рован, и его голос – низкий, хриплый, как костёр в ночном лесу – прорезал тишину, как удар меча.

Советник мгновенно замолк, отступив на шаг. Склонил голову в почтительном поклоне.

Король медленно поднялся с трона. Плащ скользнул с плеча, оставляя только камзол и брюки. Он спустился по ступеням – одна, две, три – и каждый шаг отдавался эхом в моей груди, в метке, связывающей нас.

Он остановился прямо передо мной.

Так близко, что я чувствовала жар его тела. Запах – осенний лес после дождя, дым от костра, корица и что‑то дикое, первобытное, пьянящее.

Высокий. Намного выше меня – даже в туфлях на каблуках я едва доставала ему до подбородка. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Золото встретилось с сизо‑голубым.

Связь усилилась, невидимая нить натянулась, запела, затрепетала.

Рован сделал вдох – медленный, контролируемый – и взгляд его скользнул по моему лицу. Задержался на губах. Опустился ниже – к декольте, к ложбинке между грудей, к изгибу шеи.

Зрачки расширились. Дыхание стало глубже.

– Мейв О'Коннор, – произнёс он, и в голосе слышалось едва сдерживаемое напряжение. – Ты выглядишь... – Он замолчал, подбирая слово. Челюсть напряглась. – Восхитительно.

Сердце ударило быстрее. Но я удержала маску безразличия.

– Рада, что мой тюремный гардероб тебе нравится, – сухо бросила я.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Что‑то вспыхнуло в золотых глазах – восхищение? Удивление?

Но потом он повернулся к залу, и маска Короля вернулась на лицо – холодная, непроницаемая и властная.

– Фиола, – позвал он громко. – Доложи.

Целительница шагнула вперёд, склонив голову в почтительном поклоне.

– Ваше Величество, я провела полный осмотр смертной, как вы приказали. – Голос был ровным, профессиональным. – Никаких серьёзных травм. Синяки на бёдрах и запястьях от келпи заживут через пару дней. Ссадины на руках поверхностные. Целостность костей не нарушена.