Гости шарахались в стороны – кто‑то вжимался в скамьи, кто‑то вскакивал, пытаясь отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами.

Но никто не бежал.

Никто не кричал.

Просто смотрели – завороженно, испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился.

В пяти метрах от меня.

Взгляд впился в мой – пронзительный, беспощадный, полный такой ярости, такого голода, такой ЖАЖДЫ, что колени подкосились.

Я сделала шаг назад – инстинктивно, не контролируя движение.

Букет дрогнул в руках.

А он...

Он улыбнулся.

Медленно.

Хищно.

Улыбка не коснулась глаз – только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил.

Голос был низким – вибрирующим, гулким, гортанным, заполняющим весь зал, отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

– Что ты сделала со мной, ведьма?

Тишина.

Абсолютная.

Оглушающая.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах ответить, не в силах даже ДЫШАТЬ.

Губы раскрылись, но звука не вышло.

Горло сжалось.

Сердце билось так громко, что казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне – медленно, оценивающе, пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу, на букете в дрожащих руках.

Что‑то мелькнуло в янтарных глазах – ярость, такая яростная и всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

– Ты собралась выйти замуж. – Каждое слово резало как бритва, капало ядом. – За смертного.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня волной – обжигающий, почти невыносимый.

Руны на его коже вспыхнули ярче – золотом и алым, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

– Пока твоя метка выжжена на моём теле.

Что?

Я моргнула, не понимая.

Метку?

Какую метку?

Я не...

Его рука поднялась – медленно, властно – и пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах. Одним резким, решительным рывком он разорвал ткань, и она с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запутались в волосах.

Несколько женщин в первых рядах ахнули – громко, синхронно – прикрывая рты перчатками, но глаза... глаза были широко распахнуты, прикованы к обнажённому телу короля.

Сара рядом выдохнула:

– О. Боже. Мой.

Клара шагнула назад – инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза... глаза были прикованы к метке, не в силах оторваться.

– Это... это магия, – выдохнула она хрипло. – Живая магия на его коже...

– Мейв, – прошипела Сара, хватая меня за локоть. – Что происходит? Кто это? ОТКУДА он знает твоё имя?

Одна из гостий – молодая женщина в третьем ряду – медленно поднялась со скамьи, как загипнотизированная, делая шаг в проход.

Её муж дёрнул её за юбку:

– Дженнифер, сядь!

– Отпусти, – прошипела она, не отрывая взгляда. – Мне, надо, увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала бинокль – театральный, перламутровый – и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

– О господи... Марджори, ты это видишь?

– Вижу, Элеонора, вижу! – прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник – отец О'Брайен – застыл за кафедрой с Библией в руках, рот открыт, глаза вытаращены, лицо пунцовое.

– Это... это дом Божий! – выдавил он наконец хрипло. – Прикройтесь немедленно!

Отец О'Брайен попытался шагнуть вперёд, поднимая Библию как щит:

– Во имя Господа нашего, я изгоняю вас, нечистые духи...

Один из фейри за спиной короля усмехнулся – низко, презрительно – и щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул.

Отец О'Брайен замер на месте – застыл, как статуя, с открытым ртом и поднятой Библией, глаза широко распахнуты, но тело абсолютно неподвижно.

Король даже не повернул головы.

Его взгляд был прикован ко мне – только ко мне – янтарь горел триумфом и яростью одновременно.

– Видишь? – прорычал он низко, шагая ближе. – Видишь, что ты сделала, смертная?

Я смотрела.

Не могла не смотреть.

Потому что на его теле – от бедра вверх, обвивая пах, обхватывая основание его члена и поднимаясь спиралями вдоль длины – была метка.

Не татуировка.

Не руна.

МЕТКА.

Чёрная, переплетённая с золотом и алым, вьющаяся живыми линиями – завитками, спиралями, узорами, которые двигались, пульсировали, ДЫШАЛИ в такт его сердцебиению.

Она обвивала его член полностью – от основания до головки – живым узором, который сжимался и разжимался, словно живое существо, впившееся в плоть.

И даже сейчас, в ярости, в гневе, его тело реагировало – член наполнялся, твердел, вставая под тяжестью метки, и узор вспыхивал ярче, золото и алый смешивались, пульсируя быстрее.

Жар вспыхнул у меня внизу живота – мгновенно, яростно, так сильно, что ноги подкосились.

Я задохнулась, зажав рот рукой.

Нет.

Нет, нет, нет.

Это невозможно.

Я не делала этого.

НЕ МОГЛА.

Я не ведьма. Я не... я не умею метить фейри.

Но метка пульсировала и что‑то внутри меня ОТКЛИКАЛОСЬ на неё, узнавая, требуя, голодно притягиваясь к нему.

Как будто часть меня УЖЕ ЗНАЛА, что он мой.

– Ты ПОМЕТИЛА меня, – прорычал он, голос сорвался на рычание – низкое, гортанное, звериное. – Той ночью. Когда я был внутри тебя. Когда изливался в твоё чёртово тело. Когда твоя магия сплелась с моей и выжгла на мне ЭТО.

Он схватил себя за член – грубо, демонстративно – сжав в кулаке так, что метка вспыхнула ослепительным золотом, и провёл рукой вдоль длины, показывая узор во всей красе.

Ещё несколько женщин ахнули.

Клара сделала шаг вперёд:

– Я... мне кажется, я вижу там какой‑то текст... на древнем языке...

– Клара, блять, отойди! – зашипела Сара, но сама тоже щурилась, пытаясь разглядеть.

Эмма наклонилась к Кларе:

– А там... в самом низу... это же имя?

– Девочки! – прошипела Дейрдре, хватая обеих за плечи. – Отойдите от короля. Сейчас же!

Но они не слушали.

Весь зал не слушал.

Все смотрели – завороженно, испуганно, не в силах оторваться.

А он продолжал смотреть на меня – только на меня – сжимая себя так, что костяшки пальцев побелели, и метка пульсировала ещё ярче, ещё быстрее, почти сливаясь в сплошное золотое сияние.

– Триста лет, – прорычал он, голос дрожал от ярости и чего‑то ещё – боли? отчаяния? – я был СВОБОДЕН. Триста лет ни одна женщина не могла удержать меня больше чем на ночь. Ни одна не могла заставить меня вернуться.

Он шагнул ближе – так близко, что я почувствовала жар его кожи, запах дыма и осенних листьев, такой густой и насыщенный, что голова закружилась.

– А ты... – Он отпустил себя и протянул руку, пальцы легли на моё запястье, сжали – крепко, властно, обжигающе горячо. – Ты вселилась в мою голову. В мою кровь. В мой ЧЛЕН.

Рука дёрнула меня вперёд – резко, так что я споткнулась и уперлась ладонями в его обнажённую грудь.

Кожа под пальцами была раскалённой – почти обжигающей, покрытой пульсирующими рунами, которые вспыхнули ярче от моего прикосновения.

Букет выпал из рук, белые розы рассыпались по каменному полу.

– Я не могу коснуться другой женщины, – прорычал он, лицо склонилось так низко, что наши носы почти соприкоснулись. – Не могу даже ДУМАТЬ о другой. Не могу ВОЗБУДИТЬСЯ от другой.

– Мейв! – Голос Эндрю позади прорезал тишину – резкий и требовательный.

Я обернулась.

Он стоял у алтаря – лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.

– Кто это? – Голос дрожал – не от страха, а от ярости. – Какого чёрта происходит?

Он сделал шаг вперёд – один, неуверенный – но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул – холодно, беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.