Это неправильно.

Тихий голос – тот самый, рациональный, контролирующий – попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

– Как королева. – Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. – Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку – припухшую, чувствительную, нежную – и надавили.

Мир снова заискрился.

– Ещё рано. – Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. – Не сейчас. Не так быстро.

– Пожалуйста, – вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

– Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

– Пожалуйста, – повторила я тише, срывающимся голосом.

– Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

– Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся – низко, торжествующе – и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

– Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно – жёстко, глубоко – и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где‑то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого – его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё – мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

– Смотри. – Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду – на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

– Это Самайн. – Зубы сомкнулись на мочке уха. – Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар – особенно глубокий.

– Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

– Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

– И я оплодотворяю тебя магией. – Пальцы начали описывать круги – медленные, мучительные. – Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх – острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

– Нет. – Дыхание перехватило. – Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся – коротко, горько, без капли веселья.

– Не бойся, смертная. – В голосе прозвучало что‑то тёмное, болезненное, как открытая рана. – Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

– Триста лет я изливаюсь в женщин. – Каждое слово резало по живому. – Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что‑то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули – не золотом, чем‑то более тёмным. Красным, почти чёрным – как угли, тлеющие в золе.

– Так что бери. – Голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. – Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии – ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было. Только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть. Уничтожить воспоминания. Вымести что‑то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче предыдущего. Глубже. Безжалостнее.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах – синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня – яростно, отчаянно, выместив что‑то тёмное, что проснулось внутри.

Где‑то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё. Ту женщину, которую он потерял. Детей, которых никогда не будет. Проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом. Сосудом. Способом забыться на одну ночь.

И самое странное – мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда. Своя честность.

Он не лгал. Не обещал вечности. Просто брал – яростно, отчаянно – и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор. Не бизнес‑акулой. Не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной. Которая стонет. Которая сдаётся. Которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног. Грубо, требовательно. Сжали. Потёрли.

– Кончи. – Приказ прозвучал абсолютно, не терпя возражений. – Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось – не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала – не сдерживаясь, не стыдясь – просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной – низко, яростно, по‑звериному – и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что‑то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует – горячими волнами, одна за другой. Как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение – красные, пульсирующие – а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась рёвом – одобрительным, восторженным, первобытным. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать – постепенно, медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его грудь прижалась к моей спине – тяжёлая, вздымающаяся и опускающаяся в рваном, неровном ритме. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так – не знаю, секунду или вечность – переплетённые, соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что‑то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала – тихо, жалобно – чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее.

Слишком много.

Напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня – тусклый, далёкий, почти пустой, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле – та, что шла от виска к челюсти – всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда. Две. Три.

А потом его губы изогнулись в улыбке – горькой, циничной, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб – коротко, легко, как прощание, которого я не просила.

– Если захочешь повторить, смертная, приходи в следующем году. На Самайн. – Он помолчал, и золото в зрачках поймало мой взгляд, удержало с такой силой, что я не могла отвести глаз. – Я буду ждать.

Он отстранился, сделав шаг назад, потом ещё – и растворился в тенях между стволами, словно был соткан из той же магии, что и лес.