Он вглядывался в меня – в бледное лицо, в рыжие волосы, спутанные кровью и землёй, в зелёные глаза с янтарными искрами, что смотрели на него сквозь пелену боли и забвения.

Узнавал.

Черту за чертой. Изгиб скул. Форму губ. Упрямую линию подбородка.

– Это невозможно, – прошептал он, и голос дрожал, ломался, срывался на каждом слове. – Они мертвы. Она мертва. Они все мертвы. Мой отец… он убил их… триста лет назад… я видел… я искал…

Руки задрожали, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Я искал их тела годами, десятилетиями, столетиями. По всему Подгорью, по человеческим землям, в каждом лесу, в каждой могиле. Но так и не нашёл. Ни одного. Ни единого следа. Я думал… надеялся… молился всем богам, что, может быть… может быть, они сбежали… может быть, они живы… может быть…

Он не договорил. Слова застряли в горле, заглушённые болью, что была слишком велика для слов, слишком глубока для слёз.

Алистор обернулся, и на лице была боль – древняя, глубокая, никогда не заживающая рана, что кровоточила до сих пор:

– Мы не мертвы, Отец, – голос дрогнул, почти сломался. – Мы просто ушли. Спрятались и забыли. Но теперь… теперь ей нужна твоя помощь. Наша помощь.

Он шагнул в реку и осторожно опустил меня в воду – медленно, нежно, придерживая голову, словно я была самым драгоценным, что у него было, самым хрупким, что он боялся сломать.

Вода коснулась кожи, и я задохнулась.

Холод. Обжигающий, пронзающий до костей, до самой души. Он впился в плоть, проник сквозь одежду, окружил со всех сторон. Но через секунду холод растворился, сменившись теплом – мягким, ласковым и знакомым.

Как объятие. Как колыбельная. Как дом, что ждал триста лет.

Алистор посмотрел на меня, и серебряные глаза были полны боли, любви и надежды, что он боялся чувствовать:

– Держись, сестра, – прошептал он хрипло. – Предки придут. Они всегда приходят к тем, кто носит кровь Осени.

Он погрузил меня глубже.

Вода поднялась к талии, к груди, к плечам. Она обвилась вокруг раны, и боль вновь вспыхнула – острая, жгучая, нестерпимая – потом растворилась в тепле, что проникало всё глубже.

Вода поднялась к шее, к подбородку, к губам. Я вдохнула последний раз, глядя затуманенным взором на Алистора, а потом на Оберона.

Он стоял на берегу, держась за плечо короля одной рукой, другая прижата к боку, где кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы. Лицо бледное, губы сжатые, глаза полны страха и боли, но смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его молитвы, что он шептал беззвучно.

«Не уходи.»

«Вернись ко мне.»

«Пожалуйста. Я не выдержу. Не снова.»

Потом вода накрыла мою голову и мир исчез.

***

Звуки стали приглушёнными, как будто я слышала их через толщу стекла, через океан, через пропасть времени. Свет потускнел, превратился в мягкое золотое сияние, пульсирующее в глубине. Всё растворилось в холодной тишине, полной ожидания.

Но я не испугалась.

Вода окружила меня, и страх отступил, растворился в тепле, что начало проникать в кожу. Холод растаял окончательно, сменившись теплом – древним, знакомым, как колыбельная, что я слышала в младенчестве и забыла, взрослея, как объятие матери, что я не чувствовала пятнадцать лет. Теплом, что проникло в кожу, в мышцы, в кости, в саму душу, оттаивая что‑то глубоко внутри.

Вода была шелковистой, невесомой и мягкой. Она касалась кожи как ласка, скользила по волосам, обвивалась вокруг запястий, талии, лодыжек невидимыми нитями.

И потом… началось волшебство.

Вода засветилась.

Золотым светом – тёплым и древним, пульсирующим в такт моему замедляющемуся сердцебиению. Свет поднялся из глубины – не яркий, не ослепляющий, а мягкий, обволакивающий, как рассвет в осеннем лесу, как закат над полями спелой пшеницы.

Из света поднялись голоса.

Тихие. Далёкие. Шепчущие на языке, что я не знала, но понимала – костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на зов.

Язык моих предков.

Язык тех, кто умер, защищая меня.

«Дитя Осени.»

Первый голос – детский, звонкий, смеющийся, полный радости, что была чистой и неподдельной, невинной.

«Кровь нашей крови.»

Второй голос – женский, мелодичный, тёплый, полный гордости и любви, что не уменьшилась даже в смерти.

«Вернулась домой.»

Третий голос – мужской, глубокий, властный, полный силы, что не ослабела даже спустя века в могиле.

Голоса окружили меня, обвились вокруг, коснулись кожи, волос, раны в груди, что всё ещё кровоточила, всё ещё убивала меня медленно, неумолимо. Они были везде – в воде, в свете, в воздухе, что я больше не дышала, но всё ещё чувствовала.

Я не видела их, но ощущала.

Присутствие. Десятки. Сотни. Тысячи душ, что жили до меня, правили до меня, умерли, защищая этот двор, эту землю, эту магию, что текла в их венах и теперь текла в моих.

Мои предки.

Моя семья.

Моё прошлое, что я не знала.

Магия хлынула в меня волной.

Тёплая, живая, исцеляющая.

Она вошла в рану – осторожно, нежно, обвилась вокруг клинка, что всё ещё торчал между рёбер, холодный и чужеродный. Потянула медленно, осторожно, выводя лезвие из плоти миллиметр за миллиметром, освобождая меня от яда смерти.

Я хотела закричать, но вода заглушила звук, заполнила рот, лёгкие, душу. Хотела дёрнуться, вырваться, но невидимые руки держали меня крепко, не давая двигаться, удерживая в этой пытке.

«Терпи, дитя.»

«Ещё немного.»

«Мы здесь. Мы с тобой.»

Клинок выскользнул из плоти с тихим звуком – мокрым, окончательным – и растворился в воде, исчезая, словно его никогда и не было.

Магия хлынула в рану, заполняя пустоту, что осталась после лезвия. Она обвилась вокруг разорванных мышц, сшивая их невидимыми нитями света. Коснулась сломанных рёбер, сростая кость с костью. Проникла в кровь, останавливая кровотечение, что убивало меня.

Рана начала затягиваться – медленно, но неумолимо, с болью, что постепенно отступала.

Кожа срасталась, плоть восстанавливалась, боль растворялась в тепле магии, что заполняла каждую клетку.

А потом… я услышала голос. Знакомый до боли, до слёз, до самого сердца.

«Моя девочка.»

Я замерла под водой, и сердце сжалось так сильно, что перестало биться.

Мамин голос.

«Моя маленькая».

«Моя храбрая, сильная девочка».

«Я так по тебе скучала».

Слёзы хлынули – горячие, бесконечные – смешиваясь с водой, растворяясь в тепле.

Я не хотела плакать.

Не хотела показывать слабость. Не хотела ломаться.

Но магия вскрывала правду – безжалостно, неотвратимо – и я не могла её остановить.

Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я была Кейт. Хакером. Циником. Человеком.

А теперь источник шептал: «ты всегда была большим.»

И я ненавидела его за это.

Ненавидела правду, что жгла сильнее лжи.

Голос матери стал тише, нежнее – словно она гладила меня по волосам, как раньше, когда мне было больно.

«Но теперь пора, любимая».

«Пора увидеть правду. Узнать, кто ты. Откуда ты. Почему я тебя прятала так долго».

«Позволь мне показать тебе, доченька».

И голос изменился.

Стал глубже, многослойнее. Словно тысячи голосов слились в один – древний, бесконечный, безжалостный.

Она говорила через Древо теперь. Сквозь его корни, его память, его силу.

«Позволь мне рассказать, как всё началось».

«Нет!» – хотела закричать я.

Но слова застряли в горле, растворились в воде.

Я не хотела знать, не хотела видеть, не хотела, чтобы моя жизнь – всё, чем я была – рассыпалась в прах.

Но магия не ждала ответа, она не спрашивала разрешения, она просто брала.

Вокруг меня взорвался ослепительный, золотой, живой свет.

Вода закружилась, превращаясь в образы, в картины, в воспоминания, что не были моими, но стали моими в одно мгновение.