– Я лежала в постели, истекая кровью, и звала его. Он пришёл один раз. Постоял у двери, посмотрел на меня… и я увидела это в его глазах. Облегчение. Он пытался скрыть, но я видела. Он был свободен. Больше никаких обязательств. Никаких цепей. Он прислал лучшего целителя. Велел позаботиться обо мне. Но сам… – она сглотнула, и звук был мокрым, болезненным, – сам больше не вернулся.

В её голосе не было обвинения. Только боль. Глубокая, выжигающая, превратившая любовь в яд.

– Я слышала его смех из других покоев. Видела, как он гуляет с другими. Жизнь шла дальше. Для него. Но не для меня. Я звала его, приходила. Умоляла просто поговорить, просто вспомнить то, что было между нами, нашего ребёнка, который так и не родился. А он… – слеза скатилась по морщинистой щеке, – он смотрел на меня, как на незнакомку. Как на назойливую тень из прошлого. Сказал, что сожалеет. Что между нами было хорошо, но теперь пора двигаться дальше. Что я должна отпустить.

Голос её стал глухим, мёртвым.

– Отпустить… Словно ребёнка можно отпустить. Словно любовь, что сожрала меня целиком, можно просто выбросить, как старое платье. Я не могла. Я не хотела. Я продолжала приходить. И тогда он велел стражам не пускать меня. Сказал, что это нездоровая одержимость. Что мне нужна помощь. Но я не хотела помощи. Я хотела его. Только его.

Она замолчала, прижала руку к груди, туда, где когда‑то билось сердце, полное любви.

– Меня выставили из дворца. Я потеряла всё. Разум, надежду, красоту. Магия внутри меня начала гнить, отравленная болью и ненавистью. Я превратилась в это. – Она провела рукой по морщинистому лицу, по согбенному телу. – В чудовище, пожираемое изнутри памятью о том, что потеряла.

В её глазах плясали тени безумия.

– Я скиталась столетиями. И с каждым годом любовь внутри меня не угасала. Она тлела, превращалась в ярость, в ненависть, но не исчезала. Я всё ещё вижу его лицо каждую ночь. Слышу его голос. Чувствую его прикосновения. Семьсот лет, а я всё ещё люблю его и ненавижу одновременно. До безумия, до того, что хочу видеть его сломленным так же, как сломлена я.

Она подняла голову, и фиалковые глаза, проступившие сквозь гламур старухи, горели лихорадочным блеском.

– Он не виноват, понимаешь? – прошептала она, и в голосе звучала страшная нежность. – Он просто был собой. Свободным, диким, королём, который никому не принадлежит. Но это не делает боль меньше. Не возвращает того, что я потеряла. И если я не могу быть с ним… – голос оборвался, стал жёстче, – то пусть он почувствует хоть каплю того, что чувствовала я все эти годы.

Она отпустила решётку, сделала шаг назад. Воздух вокруг неё снова задрожал, и старуха начала меняться. Кожа разгладилась, волосы посветлели, спина выпрямилась. Сиэлла снова стояла передо мной – идеальная, прекрасная, смертоносная.

– Я вернулась в его жизнь, – произнесла она мягко, почти мечтательно. – Под гламуром. Под личиной. Но это не просто иллюзия, не обычная магия фейри, что рассеивается при прикосновении к железу или воле королей.

Она подняла руку, и воздух вокруг её пальцев задрожал, исказился. Тени сгустились, потемнели, превратились в нечто живое, ползучее.

– Это магия другого порядка, – прошептала она, и в голосе зазвучало благоговение, граничащее с безумием. – Дарованная мне Мёртвым Господином. Тем, кто скоро возродится из Бездны Забвения и захватит власть в Подгорье. Тем, чьё имя нельзя произносить вслух, чтобы не привлечь его внимание раньше времени.

Холод пополз по позвоночнику. Бездна Забвения. Что за херня?!

– Место между мирами. Глубже Подгорья. Темнее ночи. Там, где заточены те, кого сами фейри боятся называть по именам. Древние… Проклятые… Те, кто правил до Дворов, до королей, до того, как мир разделился на свет и тьму.

– Бездна Забвения, – прошептала я, и слова обожгли язык, словно я произнесла проклятие.

Морриган – Сиэлла – улыбнулась, и улыбка была полна торжества.

– Да, дорогая. Место, куда не ступает нога смертных и фейри. Где правят Забытые Боги и Мёртвые Лорды. Я нашла путь туда. Столетия поисков жертв и крови. Я отдала им всё, что осталось от моей души, в обмен на силу. Силу, что превосходит магию королей. Что обманывает их чувства, их инстинкты, саму их суть.

Она сжала кулак, и тени вокруг её руки сгустились, превратились в чёрную дымку, что пожирала свет.

– Гламур фейри – это иллюзия, наложенная на реальность. Король видит сквозь неё, потому что его магия сильнее. Но магия Бездны… – она замолчала, провела языком по губам, – она не создаёт иллюзию. Она переписывает реальность. Меняет саму ткань бытия. Когда я стою перед Обероном в облике Сиэллы, я не притворяюсь ей. Я становлюсь ей полностью. До последней клетки. До последнего вздоха. Их магия, их инстинкты, их королевская сущность – всё скажет им, что перед ними та, кем я кажусь. Потому что в этот момент я и есть она.

Желудок свело. Тошнота подступила к горлу.

– Это невозможно, – выдавила я. – Такой магии не существует.

– Не существовало, – поправила Морриган, и в голосе зазвучала гордость. – До тех пор, пока Мёртвый Господин не даровал её мне. В обмен на услугу, которую я окажу, когда он вернётся. А он вернётся. Скоро…. Печати, что держат его в Бездне, ослабевают. Мир фейри погряз в хаосе – Король Лета изгнан, Двор Света возродился из пепла под властью плута и трикстера, королева‑мать плетёт интриги, самозванка сидит на снежном троне, а новый король тьмы не может совладать с магией его нового двора. Это идеальное время для его возвращения.

Она шагнула ближе к решётке, и свет от фейри‑огня упал на её лицо, обнажив фанатичный блеск в фиалковых глазах.

– И когда он придёт, когда возьмёт власть над Подгорьем, я буду рядом с ним. Его жрица. Его правая рука. Награждённая за столетия служения. А Оберон… – улыбка исказила её губы, – Оберон будет лежать в пыли, сломленный, разрушенный, лишённый всего. Как я когда‑то.

В камере воцарилась тишина, душная и тяжёлая.

Я смотрела на неё – на эту женщину, что когда‑то любила так сильно, что любовь превратилась в яд, разъевший душу изнутри. Что отдала себя чему‑то настолько тёмному, настолько древнему, что даже фейри шептались об этом с ужасом.

– Ты продала душу демону, – прошептала я. – Ради мести. Ради мужчины, который давно забыл твоё имя.

Морриган замерла.

– Он не забыл, – процедила она сквозь зубы. – Он просто не знает, что я та самая. Но он вспомнит. О, он вспомнит. Когда я буду стоять над твоим телом, когда твоя кровь будет стекать по моим рукам, когда он упадёт на колени и взмолится о пощаде – я сброшу гламур. И он увидит меня. Настоящую. Ту, что любила его столетиями. Ту, что любит до сих пор. Даже сейчас. Даже ненавидя.

Голос её дрогнул, сорвался на хрип.

– И тогда он поймёт, что потерял, что уничтожил, что мог иметь, если бы только… – она замолчала, отвернулась. – Если бы только посмотрел на меня так, как смотрит на тебя.

Она стояла спиной ко мне, плечи дрожали от сдерживаемых рыданий или ярости, я не могла понять.

Мысли закружились в голове, пытаясь найти зацепку, слабое место в её плане. И вдруг – как вспышка молнии.

– А как же настоящая Сиэлла? Если проверят… не может быть всё так гладко. Они не дураки. Королева‑мать, Элдрик, придворные – они знают её. Знают её семью, её прошлое. Рано или поздно кто‑то заметит. Кто‑то усомнится.

Морриган медленно обернулась. На лице играла улыбка – холодная, торжествующая.

– Ты права, смертная, – произнесла она мягко. – Они не дураки. Поэтому я позаботилась об этом заранее.

Холод пополз по позвоночнику.

– Что ты сделала? – прошептала я.

– Настоящая Сиэлла из Дома Шиповника, – Морриган провела языком по губам, словно смакуя каждое слово, – умерла три месяца назад. Тихо и незаметно. В её поместье на границе Летнего Двора, куда она уединилась после ссоры с семьёй. Никто не знал. Никто не видел. Я позаботилась об этом.

Желудок свело.

– Ты убила её, – выдавила я.