И метка взбунтовалась.

Боль прокатилась по венам – не физическая, но такая же острая. Как будто кто‑то взял мою душу и начал медленно отрывать кусочки. Я задыхалась, сжимая запястье, пока боль не отступила, оставив после себя только тупую пульсацию.

– Заткнись, – прошипела я золотому узору. – Ты всего лишь магия. Всего лишь метка. Ты не решаешь, что я чувствую.

Но метка пульсировала упрямо – настойчиво, требовательно – напоминая мне, что она была не просто магией.

Она была связью.

А связи не обрывались просто так.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я замерла, глядя на массивные створки, и на секунду моё сердце забилось быстрее. Он пришёл. Он почувствовал моё решение уйти, и он пришёл, чтобы…

Дверь распахнулась без моего разрешения.

Я вскочила на ноги, инстинктивно принимая оборонительную стойку, но расслабилась – лишь немного – когда увидела, кто вошёл.

Алистор.

Король Света стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк с той ленивой грацией, что была его второй натурой. Серебряные глаза скользнули по мне – по растрепанным волосам, мешковатой тунике, подвёрнутым штанам – и его губы изогнулись в усмешке.

– Как мило, – протянул он, входя внутрь и закрывая за собой дверь. – Королевская любовница переодевается в конюха. Это новая мода при Летнем Дворе?

Я скрестила руки на груди, глядя на него с подозрением.

– Что ты здесь делаешь, Алистор?

Он прошёл в комнату, оглядел роскошный интерьер, увидел скомканное золотое платье на полу, и его усмешка стала шире.

– Проверяю, не собирается ли самая интересная гостья сделать что‑нибудь глупое.

Его взгляд метнулся к окну, потом обратно ко мне.

– Например, сбежать.

Я застыла.

– Откуда ты…

– Я видел твоё лицо, – перебил он мягко, поворачиваясь ко мне. – В галерее. Когда Сиэлла объявила о ребёнке. Я видел, как ты уходишь. Никто больше не заметил.

Его взгляд стал острым.

– Я видел, как что‑то внутри тебя сломалось. И я знаю этот взгляд, милая. Это взгляд человека, который собирается бежать.

Я сглотнула, отводя взгляд.

– Может, мне есть от чего бежать.

– О, безусловно, – согласился Алистор, подходя ближе. Он остановился у окна, глядя на сады внизу, залитые солнечным светом. – Беременная фейри, которая любит твоего мужчину. Королева‑мать, которая хочет тебя уничтожить. Весь двор, который скоро начнет считать тебя узурпаторшей. И сам Оберон, который слишком занят, чтобы прийти к тебе и объяснить, что, к демонам, происходит.

Каждое слово было ножом, точным и беспощадным.

– Да, – продолжил он, поворачиваясь ко мне, – я бы тоже захотел сбежать.

– Тогда почему ты здесь? – спросила я устало. – Чтобы посмеяться? Поиграть в свои игры? Или просто посмотреть, как я разваливаюсь на куски?

Алистор наклонил голову, изучая меня с тем нечитаемым выражением, что так раздражало.

– Я здесь, – сказал он медленно, – потому что мне нравится хаос, но я не люблю, когда кто‑то умирает от собственной глупости. А ты, дорогая, умрёшь, если попытаешься сбежать.

Я выпрямилась, встречая его взгляд.

– Я выживала и в худших местах.

– В мире смертных, – поправил он, и его голос стал жёстче. – Где худшее, что может случиться – пуля или нож. Здесь, в Подгорье, худшее – это когда тебя разорвут на части живьём и будут исцелять снова и снова, чтобы повторить процесс. Или продадут на Тёмном рынке тому, кто коллекционирует смертных для своих экспериментов. Или…

Он шагнул ближе, наклоняясь, и его золотые глаза горели.

– Или узнают о метке на твоём запястье.

Холод пробежал по моей спине.

– Что?

Алистор выпрямился, скрестив руки на груди.

– Ты думаешь, никто не заметил? Метки не прячутся, дорогая. Рано или поздно кто‑нибудь увидит – служанка, стража, придворный. И тогда слухи разлетятся по дворцу за несколько часов. А по всему Летнему Двору – за день.

Его взгляд стал острым.

– Метка претензии Короля Лета – это не украшение. Это заявление. Объявление всему миру, что ты под его защитой, под его властью. Что любой, кто тронет тебя, будет иметь дело с ним.

– Он не король, – огрызнулась я. – У него нет магии. Нет власти. Его метка ничего не значит.

– Его метка значит всё, – возразил Алистор, и холодный огонь вспыхнул в его глазах – буквально, серебряные языки пламени заплясали в радужках. – Потому что фейри помнят. Они помнят Короля Лета, который правил тысячу лет. Который сжигал целые армии одним взмахом руки. Который мог раскалить воздух до такой степени, что плоть слетала с костей.

Он подошёл ближе, его голос упал до опасного шёпота.

– И они боятся, что однажды он вернёт свою силу. Вот почему твоя метка – это и защита, и мишень. Одни будут бояться тронуть тебя. Другие увидят в тебе способ ударить по нему, пока он слаб. Способ заставить его страдать, захватив то, что он пометил как своё.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и удушающая.

– Если ты сбежишь, – продолжил Алистор тише, – и кто‑то узнает о метке… последствия будут катастрофическими. Для тебя… Для него… Для всех, кто связан с этим.

Я сглотнула, обхватывая себя руками.

– Значит, я узница.

– Значит, ты умная девушка, которая понимает, что иногда клетка лучше, чем свобода, ведущая к смерти, – поправил он.

Я отвернулась, подойдя к окну. Солнце поднялось выше, заливая сады золотым светом. Фейри гуляли по дорожкам – изящные, прекрасные, смертоносные.

– Он не пришёл, – сказала я тихо, не оборачиваясь.

За спиной я услышала тихий смешок– не насмешливый, но горький.

– Он хотел. Верь мне, твой падший король отчаянно хотел прийти. Но королева‑мать немедленно созвала совет. Все лорды Летнего Двора, все советники, все, кто имеет хоть каплю влияния. Она требует признания ребёнка. Требует, чтобы Оберон женился на Сиэлле незамедлительно. Требует…

Он замолчал.

– Что? – спросила я, оборачиваясь. – Чего ещё она требует?

Алистор встретил мой взгляд, и в его золотых глазах промелькнуло что‑то похожее на сочувствие.

– Она требует, чтобы он прогнал тебя из дворца. Разорвал сделку, выплатил положенное золото и отослал обратно в мир смертных. Публично. Чтобы все поняли: смертная наёмница – это было недоразумением, не более.

Слова ударили как пощёчина.

Метка на запястье пульсировала – один раз, резко и болезненно.

– Понятно, – сказала я ровно, хотя голос дрожал.

– Он отказался, – сказал Алистор тихо.

Я замерла.

– Что?

– Оберон отказался, – повторил он, подходя ближе. – Сказал Аэлиане, что ты останешься, пока сделка не будет выполнена. Что он не предаст союзника, который рисковал жизнью, чтобы помочь ему. Сказал, что скорее отречётся от трона, чем унизит тебя публично.

Его губы изогнулись.

– Аэлиана в ярости. Половина совета шокирована. Элдрик поддержал брата, что только усугубило ситуацию.

Что‑то сжалось в груди – тёплое, болезненное, почти невыносимое.

– Это ничего не меняет, – прошептала я.

– Нет, – согласился Алистор. – Не меняет.

Он прошёлся по комнате, его пальцы скользили по спинке стула, по краю туалетного столика – лёгкие, ленивые движения, но я видела напряжение в его плечах.

– Но если тебе интересно, – сказал он небрежно, слишком небрежно, – в этой истории с ребёнком что‑то не сходится.

Моё сердце забилось быстрее.

– Что ты имеешь в виду?

Алистор остановился, повернувшись ко мне. Серебряные глаза изучали моё лицо с той хищной внимательностью, что напоминала – он не просто король. Он был трикстером. Лисом, который видел то, что другие упускали.

– Я имею в виду, – сказал он медленно, – что Оберон прав. Фейри Летнего Двора не зачинают просто так. Для этого нужна магия, ритуал, намерение. Я знаю – я был свидетелем достаточно попыток за триста лет своего существования.

Триста лет.

Слова ударили в грудь, выбив дыхание.

Триста лет пустует колыбель.