– Кейт? – Оберон застыл в моих руках, явно не ожидая такого порыва.

– Тише, – прошептала я в его плечо, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Просто… позволь мне. Хоть сейчас.

Он медленно обнял меня в ответ, зарывшись лицом в мои волосы. Я чувствовала, как дрожат его руки, как он пытается сдержать эмоции, грозящие вырваться наружу. Запах тёплого ветра и цветущих лугов окутал меня, смешиваясь с чем‑то горьким – отчаянием.

– Это был мой дом, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. – Веками. Я помню каждый камень…

Голос сорвался, и я крепче сжала его в объятиях.

– Мы вернём его, – пообещала я. – Клянусь.

Алистор тактично отвернулся, делая вид, что изучает что‑то за окном.

Через минуту я медленно отстранилась, и Оберон выпустил меня с явной неохотой. Наши взгляды встретились – его ледяные глаза были полны благодарности.

– Спасибо, – беззвучно прошептал он.

Карета остановилась у подножия лестницы.

– Ну что, – сказал Алистор, поправляя плащ и возвращая на лицо маску беззаботного короля, – пора встречаться с самозванцем.

Его глаза сверкнули предвкушением.

– Интересно посмотреть на человека, который носит твоё лицо, – добавил он, глядя на Оберона.

И впервые за всё время я увидела в глазах бывшего Короля Лета не боль, а холодную, смертельную решимость.

Метка вспыхнула обещанием мести.

Сегодня мы увидим самозванца. И узнаем, кто посмел украсть жизнь короля.

***

Дворецкий в богатых одеждах спустился по лестнице навстречу нашей карете. Его движения были отточены до совершенства – каждый жест, каждый поклон выверен веками придворного этикета.

– Ваше Величество, – обратился он к Алистору с глубоким поклоном, – добро пожаловать во дворец Вечного Лета. Его Величество Король Оберон с нетерпением ждёт встречи с вами.

Король Оберон. Эти слова прозвучали как пощёчина.

Я почувствовала, как дрогнул Оберон рядом со мной, хотя внешне он остался неподвижен. Метка обожгла запястье волной ярости.

– Благодарю за тёплый приём, – ответил Алистор, выходя из кареты с королевским достоинством. – Надеюсь, наш визит укрепит связи между нашими дворами.

Я выбралась из кареты, стараясь двигаться с той изысканной грацией, которая подобает спутнице короля. Не слишком вызывающе, но достаточно элегантно. Оберон последовал за мной, держась в тени, изображая покорного слугу.

За нашей каретой остановилось ещё несколько, внушительная свита Алистора. Фейри в роскошных одеждах выходили одни за другими: советники, придворные, стражники в сверкающих доспехах. Мы с Обероном затерялись в этой толпе – ещё одна пара в череде красивых лиц.

Если бы эти фейри знали, что один из слуг в толпе – их настоящий король…

Дворецкий провёл нас внутрь, и с каждым шагом магия становилась плотнее, почти осязаемой. Воздух вибрировал от неё, заставляя кожу покалывать. Ароматы усилились – теперь к жасмину и яблоневому цвету добавился запах розового масла, амбры и чего‑то пряного, что щекотало ноздри.

Массивные двери распахнулись, впуская нас в вестибюль, от которого перехватило дыхание.

Потолок терялся где‑то в вышине, расписанный фресками, изображающими историю Летнего Двора. Колонны из белого мрамора с золотыми прожилками поддерживали арки, украшенные резьбой такой тонкой работы, что казалось, она выполнена не резцом, а магией. Пол был выложен мозаикой из драгоценных камней, которые переливались под ногами всеми цветами радуги.

Но больше всего поражал свет. Он лился отовсюду – из хрустальных люстр размером с карету, из светящихся сфер, парящих под потолком, из самих стен, которые мягко мерцали золотистым сиянием. При этом свет был не резким, а тёплым, обволакивающим, как объятие.

– Боги, – выдохнула я, не в силах скрыть восхищения.

Один из придворных в нашей свите снисходительно усмехнулся моей реакции.

Мы прошли через несколько залов, каждый прекраснее предыдущего. Тронный зал Зимы с его ледяными скульптурами показался бы аскетичным по сравнению с этой роскошью. Здесь каждая деталь была продумана, каждый элемент создавал общую симфонию красоты.

И всё это когда‑то принадлежало человеку, который сейчас молча шёл в толпе слуг, изображая никого.

Я украдкой взглянула на Оберона. Его лицо было маской, но я видела, как его глаза скользят по знакомым деталям – задерживаются на гобелене с золотыми нитями, на мраморной скульптуре у колонны, на витраже с летними маками. Он смотрел на всё это так, будто каждая вещь хранила воспоминание, которое резало больнее любого клинка.

Каково это видеть свой дом глазами изгнанника?

Дворецкий провёл нас к массивным дверям, украшенным солнечными символами. Перед входом в тронный зал не было церемоний ожидания – двери распахнулись сразу, как только процессия подошла. Придворный этикет требовал, чтобы короля не заставляли ждать.

Мы вошли в Солнечный зал, и я поняла, почему он так назывался.

Зал был круглым, с куполом из прозрачного хрусталя, через который лились потоки золотистого света. Стены украшали фрески с изображениями летних пейзажей – полей подсолнухов, лесных полян, где играли дети‑фейри, садов в полном цвету. В воздухе кружили настоящие бабочки с крыльями цвета драгоценных камней.

Вот она. Точка невозврата.

Я стояла в толпе свиты, окружённая фейри, которые не обращали на меня никакого внимания, и впервые за всё время нашего путешествия позволила себе подумать о том, что будет дальше.

Сейчас мы увидим двойника. Того, кто предал Оберона, украл его жизнь.

И, возможно, я почувствую Корону. Она должна быть здесь, где‑то в этих стенах, под защитой чар и магии. Моё проклятое Видение должно хоть раз пригодиться для чего‑то важного.

Мы найдём её и крадём. Снимем Печати.

А потом?

Потом Оберон вернёт свою магию. Станет снова тем, кем был – Королём Лета, властителем этого ослепительного, невозможно прекрасного мира. Он вернётся домой, в своё королевство, к своему народу.

А я…

Метка пульсировала на запястье – тёплая, почти нежная. Связь, которая больше не будет нужна. Которая растворится, когда он снова станет фейри, а я останусь всего лишь смертной девчонкой с разбитым сердцем и воспоминаниями о невозможном.

Наши миры разойдутся навсегда.

Что‑то тёплое и горькое поднялось в груди – не совсем грусть, не совсем сожаление. Что‑то похожее на принятие неизбежного.

Я не буду ни о чём жалеть.

Что бы ни случилось дальше, как бы ни закончилась эта история – я не пожалею ни об одном мгновении. Ни о язвительных перепалках, ни о страстных ночах, ни о том, как он смотрел на меня так, будто я была единственной реальной вещью в его разрушенном мире.

Это было лучшее, что могло со мной случиться.

И я буду помнить. Даже когда он забудет обычную смертную девчонку‑хакера, которая помогла ему вернуть корону. Даже когда вернётся к своим вечным празднествам, к гарему из сотен фейри, к бесконечной красоте Летнего Двора.

Я буду помнить каждое мгновение. Каждый взгляд. Каждое прикосновение.

Я вдохнула глубже, заставляя себя вернуться в настоящее. Сейчас не время для сентиментальности. Сначала – дело. Сначала – корона.

Выдохнула медленно. Подняла взгляд и увидела его.

В центре зала, на троне из белого мрамора, инкрустированного золотом, сидел Оберон.

Точнее, тот, кто носил его лицо.

Те же золотые волосы, та же точёная линия скул, те же янтарные глаза. Даже манера держаться была похожей – королевская, властная, привычная к подчинению.

Но что‑то было… не так.

– Алистор! – воскликнул самозванец, поднимаясь с трона и широко улыбаясь. – Наконец‑то! Добро пожаловать в мой дом!

И тогда я поняла, что именно было не так.

Настоящий Оберон никогда не улыбался так. Эта улыбка была слишком широкой, слишком открытой, слишком… простой. В ней не было той хищной грации, того опасного очарования, которое делало Оберона Обероном.

Это была улыбка актёра, который играет роль, но не понимает её сути.