Смотрели так, словно я вот‑вот кончу прямо здесь, на их глазах, и они не хотели пропустить ни секунды.

Жар залил лицо – горячий, предательский.

Чёрт.

Я медленно опустила взгляд на миску в руках, потом снова подняла глаза. Фейри всё ещё смотрели. Их взгляды были голодными, заинтересованными, слишком внимательными. Один из них – молодой, с длинными белыми волосами – облизнул губы.

Медленно.

Намеренно.

Тошнота и ярость скрутились в животе одним тугим узлом.

О боже.

Я повернула голову к Оберону, ища хоть какую‑то опору, хоть что‑то нормальное в этом безумии.

И чуть не задохнулась.

Он смотрел на меня так же.

Янтарные глаза потемнели до цвета старого виски, зрачки расширились, превратившись в чёрные провалы. Губы приоткрылись, дыхание было коротким, рваным. Грудь вздымалась чаще, чем нужно. Его взгляд скользнул по моему лицу – медленно, жадно – задержался на губах, опустился к шее, где бился пульс.

Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать.

Или трахнуть.

Или и то, и другое одновременно, не особо заботясь о том, что вокруг зрители.

И внезапно – вспышка.

Тепло на запястье. Острое, пульсирующее, почти обжигающее.

Золотая метка Оберона, что появилась после нашей ночи, дала о себе знать. Мягко, но явно, словно под кожей горел живой огонь. Она пульсировала в такт сердцебиению – не моему.

Его.

И я почувствовала это. Почувствовала его через метку.

Желание – яростное, голодное, едва сдерживаемое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Ревность – жгучую, иррациональную, направленную на каждого фейри, что смотрел на меня слишком долго.

И под всем этим – нечто тёплое, защитное, что он никогда бы не признал вслух.

Чувство.

Метка откликнулась снова – волна тепла поднялась по руке, разлилась по плечу, по груди. Возбуждающе. Интимно. Почти невыносимо, словно его прикосновение скользило по коже, хотя он даже не двигался.

Я с трудом сглотнула, встретила его взгляд.

Что‑то промелькнуло в золотых глазах – осознание. Понимание того, что я почувствовала его. Через метку. Через эту проклятую связь, что он оставил на моей коже.

И его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску.

Он резко отвернулся, челюсть напряглась так, что я услышала скрежет зубов.

– Прекрати, – бросил он. Голос был жёстким, холодным, полным того высокомерного презрения, что я знала слишком хорошо. – Немедленно.

Я моргнула:

– Что?

– Прекрати издавать эти… звуки, – он всё ещё не смотрел на меня, но я видела, как его руки сжались в кулаки за спиной, как напряглись плечи. – Ты ведёшь себя непристойно.

Горячая и острая ярость вспыхнула мгновенно.

– Непристойно? – повторила я, и голос прозвучал опасно тихо. – Серьёзно? Я ем кашу, Оберон. Просто ем гребаную кашу.

– Ты стонешь, – отрезал он, и теперь его взгляд метнулся ко мне – яростный, горячий, полный того, что он отчаянно пытался скрыть за маской надменного ублюдка. – Как шлюха в борделе. На глазах у всего лагеря.

Тишина.

Звенящая, ледяная тишина.

Я медленно, очень медленно, поставила миску на землю.

Потом повернулась к нему. Полностью. Наши лица оказались в дюйме друг от друга.

– Повтори, – прошипела я.

Оберон стиснул зубы. Я видела борьбу на его лице – между желанием удержать маску безразличного, высокомерного короля и чем‑то другим. Чем‑то более горячим, более живым. Чем‑то, что он боялся показать.

– Ты слышала, – выдавил он сквозь зубы.

– Да, слышала, – я наклонилась ближе, так что наши носы почти соприкоснулись. Моё дыхание смешалось с его. – И знаешь что? Это не моя проблема, что еда в этом мире настолько магически насыщена, что от неё хочется кончить. Это не моя проблема, что все эти фейри пялятся, словно никогда не видели, как смертная ест.

Я сделала паузу, и мой голос стал тише, опаснее:

– И это определённо не моя проблема, что ты не можешь справиться с тем, что твоя метка выдаёт все твои чувства.

Его глаза расширились. Совсем чуть‑чуть, но я заметила.

Попался.

Я усмехнулась – медленно, зло, торжествующе:

– Да, я почувствовала. Всё. Через эту штуку на моём запястье, про которую ты, кстати, забыл предупредить, что она работает в обе стороны. Так что не ври мне, Оберон. Ты злишься не потому, что я веду себя непристойно. Ты злишься, потому что они смотрят. И тебе это не нравится.

Молчание.

Тяжёлое. Давящее.

Его дыхание было коротким, рваным. Я видела, как его челюсть ходит ходуном, как пальцы сжимаются и разжимаются за спиной, словно он хотел что‑то сломать. Или кого‑то задушить.

– Я не… – начал он, но голос сорвался.

– Не ври, – перебила я твёрдо. – Я чувствую тебя, помнишь? Каждую гребаную эмоцию. Ревность. Ярость. Желание. – Я наклонила голову, изучая его лицо – напряжённое, почти болезненное. – Так что либо признай это, либо заткнись и дай мне доесть в покое.

Оберон смотрел на меня долго. Слишком долго. В его янтарных глазах плескалась буря – ярость, желание, что‑то тёмное и опасное, что заставило моё сердце пропустить удар.

Потом он медленно, с усилием, выдохнул и отвернулся.

– Ешь, – бросил он. Голос был ровным, контролируемым, но я слышала напряжение под ним, как натянутую до предела струну. – Но тихо. Если можешь.

Я усмехнулась:

– Постараюсь. Но не обещаю.

Я взяла миску обратно и зачерпнула ложку. На этот раз я сжала губы, подавляя звук, но магия всё равно текла по венам, пульсировала под кожей, и метка на запястье снова вспыхнула – передавая мне его эмоции.

Желание. Яростное, голодное, едва сдерживаемое.

Ревность – жгучую, иррациональную.

И под всем этим – нечто мягкое, тёплое, что заставило что‑то сжаться в груди.

Забота.

Я прикусила губу, подавляя улыбку, и продолжила есть. Тихо. Но с каждым глотком чувствуя, как его взгляд возвращается ко мне – короткие, крадущиеся взгляды, что он думал, я не замечу.

Король Лета ревновал.

И это было… восхитительно.

***

Телега снова тронулась в путь. Верёвки впивались в запястья, брезент душил, пропуская внутрь лишь узкие полоски золотого света. Но я почти не замечала дискомфорта.

Магия в крови пульсировала мягко, согревая изнутри, притупляя боль. Я чувствовала себя… хорошо. Сильнее, чем за последние сутки. Яснее.

Живее.

Оберон лежал рядом, но не касался меня. Плечо, которое раньше прижималось к моему, теперь было на дюйм дальше. Он молчал, смотрел в брезент над головой, челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую линию.

Дулся.

Король Лета, изгнанный и связанный, лежащий в телеге бандитов, дулся, как обиженный ребёнок.

Я сдержала усмешку.

– Ты всё ещё злишься? – спросила я тихо.

Он не ответил. Даже не повернул головы.

– Серьёзно? – Я приподняла бровь. – Игнорируешь меня?

Молчание.

– Оберон.

Ничего.

– Эй, Ваше Высокомерие, – я толкнула его плечом. – Я с тобой разговариваю.

Он наконец повернул голову, и взгляд был ледяным:

– У меня нет желания разговаривать.

– Ага, понятно, – я кивнула. – Ты дуешься.

– Я не дуюсь, – отрезал он, и в голосе прозвучала та самая королевская надменность, что всегда выводила меня из себя. – Я обдумываю стратегию.

– Ага. Обдумываешь, – я усмехнулась. – С таким лицом, словно тебя заставили есть лимоны. Ну да, очень стратегически.

Его челюсть напряглась ещё сильнее:

– Кейт…

– Слушай, если ты злишься из‑за того, что я почувствовала твои эмоции через метку, то это не моя вина, – сказала я спокойно. – Ты тот, кто её оставил. Без предупреждения, кстати. Так что если тебе не нравится, что я знаю, когда ты ревнуешь…

– Я не ревновал, – перебил он резко.

– Конечно, – я кивнула, изображая серьёзность. – Ты просто назвал меня шлюхой из чистой заботы о моей репутации. Очень благородно с твоей стороны.

Оберон выдохнул – долго, устало, словно все силы разом покинули его: