– Но ты принимаешь их сейчас. Со мной, – в его голосе было что‑то жёсткое.

– Ну да, – я закатила глаза. – Потому что это стандартная практика у людей. Секс без последствий. Контроль над собственным телом. И вообще, какая тебе, блять, разница?

Я бросила это резко, почти агрессивно, не понимая, почему он вообще завёлся на эту тему.

Золотые глаза сверкнули – опасно, тёмно.

– Никакой разницы, – произнёс он ровно, слишком ровно. – Ты права. Твоё тело. Твой выбор.

– Тогда в чём проблема? – я нахмурилась, чувствуя, что упускаю что‑то важное.

– Никакой проблемы, – он отвернулся к окну, и профиль стал жёстким, закрытым. – Просто… интересно. Ты защищаешься от того, что и так невозможно.

Я моргнула, не сразу поняв.

– Я не знала, что это невозможно! Ты только что рассказал мне об этом!

– И теперь знаешь, – он пожал плечами, всё ещё не глядя на меня. – Так что можешь прекращать. Как ты сама и сказала.

В его тоне было что‑то холодное, отстранённое, и я вдруг поняла – его задело. Мужское эго. Гордость.

То, что я принимала таблетки, защищаясь от беременности, когда он и так не способен дать детей.

Это было напоминанием о том, что он сломлен. О столетиях неудач.

Дерьмо.

– Слушай, – я выдохнула, борясь с желанием либо извиниться, либо послать его к чёртям. – Это не про тебя лично. Я бы делала то же самое с кем угодно. Это не…

– Я понял, – перебил он холодно. – Не нужно объяснять. Ты права. Это разумно и логично. Особенно учитывая, что ребёнок от фейри и смертной – полукровка. Слабее чистокровного. Не принадлежащий ни одному миру. – Пауза. – И даже если бы чудо случилось… что это дало бы? Без статуса, без будущего, без шансов на признание при дворе.

Он говорил ровно, рационально, как будто обсуждал погоду.

Но я слышала напряжение под словами. Уязвлённую гордость, которую он пытался спрятать за логикой.

– Именно, – согласилась я тихо, не зная, что ещё сказать. – Это было бы… плохой идеей.

– Катастрофой, – поправил он. – Так что продолжай принимать свои таблетки. На всякий случай.

Сарказм в последних словах был очевиден.

Я сжала руль, чувствуя, как напряжение между нами становится почти физическим.

Мы оба молчали.

Он смотрел в окно, я – на дорогу.

И оба понимали, что только что наткнулись на что‑то болезненное и острое, что ни один из нас не хотел обсуждать дальше.

– Расскажи о брате, – произнесла я наконец, отчаянно нуждаясь сменить тему.

Несколько секунд он молчал, и я думала, что он откажется.

Но потом выдохнул – долго, медленно – и напряжение в его плечах немного спало.

– Элдрин, – произнёс он, и в голосе появилось что‑то более тёплое. – Младше меня на триста лет. Командует западными границами. – Пауза, и я услышала смесь гордости и раздражения. – Шалопай. Несерьёзный до невозможности. Может проспать важный военный совет, потому что накануне напился с солдатами. Или сорвать стратегическое совещание, чтобы помочь деревенским детям поймать сбежавшую свинью.

Уголок моих губ дёрнулся, несмотря на напряжение.

– Звучит… интересно для командующего границами.

– Звучит как катастрофа, – он покачал головой, но в жесте не было настоящего осуждения. – Добрый. Честный. Благородный до тошноты. Даёт слово и держит его, даже когда это идиотизм. Не умеет лгать, плести интриги, манипулировать. Для фейри это… проблема.

– Для командующего границами это особенно проблема, – добавил Оберон, и в голосе появилась усталость. – Но солдаты его обожают. Готовы умереть за него, потому что он первым идёт в бой и последним отступает. Делит с ними пайки, спит в окопах, таскает раненых на себе. Они называют его "Принцем‑Братом". Не "командующим", не "Вашим Высочеством". Братом.

Что‑то в его голосе – та смесь гордости и беспокойства – заставило моё сердце сжаться.

– Ты гордишься им, – констатировала я.

– Да, – ответ прозвучал мгновенно, без колебаний. – И боюсь за него. Потому что при дворе его считают слабым. Мягким. Непригодным для власти. И они правы. Элдрин – отличный воин. Лучший фехтовальщик, которого я знаю, после себя. Стратег на поле боя. Но как политик? – Он усмехнулся горько. – Катастрофа. Его бы сожрали при дворе за неделю, если бы не военная должность и преданность армии.

– Ты защищал его?

– Всегда, – голос стал жёстче. – Следил, чтобы Совет не втянул его в придворные интриги. Чтобы хищники держались подальше. Чистил за ним политические ошибки, когда он по доброте душевной раздавал обещания направо и налево. – Пауза, и в золотых глазах мелькнуло что‑то тёплое. – Потому что при всех его недостатках… он единственный в Летнем дворе, кто остался хорошим. Несмотря на века жестокости вокруг. Он не сломался. Не почернел внутри.

– И это делает его слабым? – я нахмурилась.

– Для фейри, претендующего на власть? Да, – Оберон посмотрел на меня, и во взгляде была старая печаль. – Фейри не могут быть мягкими, Кейт. Не те, кто правит. Власть в нашем мире держится на страхе, силе, жестокости. На способности сделать выбор, который уничтожит тысячи ради спасения миллионов. На готовности предать, убить, растоптать. – Пауза. – Элдрин не способен на это. Он слишком добрый. Слишком честный. Слишком… человечный, как ни странно это звучит.

– Думаешь, он помог бы тебе? Если бы ты вернулся?

– Да, – голос стал твёрже. – Без колебаний. Даже если это будет стоить ему жизни. Даже если я прикажу ему сделать что‑то, что разорвёт его изнутри. Он верен. Преданный до глупости. До самоубийства. – Оберон сжал кулаки. – Но именно поэтому я не хочу втягивать его в это дерьмо.

Я услышала боль в его голосе – глубокую, давнюю. Боль за брата, которого он любил и защищал, но которого не мог изменить.

– Но если у тебя не будет выбора? – спросила я тихо.

Оберон закрыл глаза, и по его лицу промелькнуло что‑то тёмное.

– Тогда я использую его, – произнёс он ровно, и в словах была абсолютная уверенность. – Потому что я не Элдрин. Я не добрый и не благородный. Я делаю то, что необходимо. Даже если это означает отправить брата и его армию на смерть. Даже если это сломает меня окончательно.

Холод пробежал по моему позвоночнику.

– Ты серьёзно?

Золотые глаза открылись и посмотрели на меня – прямо, без извинений, без сожалений.

– Абсолютно. Я люблю Элдрина. Но если выбор будет между ним и троном, между ним и выживанием моего народа, между ним и… – Он замолчал, но мы оба знали, что он хотел сказать. – Я выберу трон. Народ. Власть. Потому что я король. И короли не могут позволить себе быть мягкими.

Тишина стала тяжёлой, давящей.

Я поняла тогда – по‑настоящему поняла – что Оберон был не просто падшим королём с трагичной историей. Он был тем, кто готов пожертвовать всем и всеми ради цели. Кто не остановится ни перед чем.

Кто сломает даже того, кого любит, если это будет необходимо.

И самое страшное – он не лгал себе об этом. Не оправдывался. Не притворялся лучше, чем был.

Он знал, кто он. И принимал это.

– Ты монстр, – прошептала я, и в словах не было осуждения. Только констатация факта.

Оберон усмехнулся – без веселья, почти печально.

– Да, – согласился он. – Я монстр. Всегда был. – Его взгляд скользнул ко мне, и в золотых глазах плясали тёмные огни. – Но ты уже знала это, когда согласилась на эту сделку. Когда легла со мной в постель. Когда позволила мне пометить тебя.

Я сжала руль, не отвечая.

Потому что он был прав.

И всё равно я не ушла.

Может быть, потому что сама была не намного лучше.

Может быть, потому что монстрам комфортнее с себе подобными.

Я отвернулась к дороге, не желая продолжать эту тему.

***

Дублин встретил нас рассветом цвета жемчужной пыли.

Небо над городом было затянуто тонкой дымкой облаков, сквозь которую пробивались первые лучи солнца, окрашивая серые здания в оттенки розового золота. Улицы ещё спали – лишь редкие машины проносились мимо, да пара ранних бегунов трусила вдоль тротуара, явно работая над кармой или искупая вчерашний грех в виде пинты Гиннесса.