Слёзы жгли глаза – горячие, злые, предательские. Я зажмурилась, пытаясь их остановить. Не вышло.

– Моя мать… – Голос сломался. – Она пела мне это.

– Да, – мягко подтвердила женщина, и в её голосе прозвучало что‑то похожее на сочувствие. – Она пела. С любовью. С болью. С обетом, который ты не понимаешь.

Я открыла глаза, посмотрела на безликое лицо.

– Каким обетом? – Слова вырвались яростно, отчаянно. – Что это значит?!

Женщина замерла. Потом медленно – так медленно, что я видела каждое движение – подняла руку. Тонкую. Полупрозрачную. Сотканную из тумана и лунного света. Коснулась моей щеки.

Боже. Прикосновение было холодным. Не просто холодным. Ледяным. Как зимний ручей. Как первый снег. Как смерть. Невесомым – словно туман, словно дыхание, словно ничто. Но там, где её пальцы коснулись кожи, осталось ощущение пустоты. Не физической боли. Чего‑то худшего.

– Она пела, чтобы спрятать тебя, – прошептала Фейри Забытых Слов, и её голос стал ещё тише, интимнее, словно она говорила только для меня. – Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл. Но слова остались. Внутри тебя. Ждали.

Дыхание перехватило. Сердце билось так сильно, что я чувствовала пульс в висках, в шее, в кончиках пальцев.

– Спрятать от кого? – Голос дрожал. – От кого она меня прятала?!

– В твоих венах течёт то, чего не должно быть, – произнесла она, и я почувствовала, как воздух сгущается, становится плотнее. – Но ты не знаешь, что искать.

Она шагнула ближе – ещё один шаг, последний, её безликое лицо оказалось совсем близко.

– Ты – мост, дитя. Между тем, что было, и тем, что будет. Между двумя мирами, которые забыли, как говорить друг с другом.

Я покачала головой – резко, отрицая, не веря. Холод забирался под кожу, в кости, в самую сердцевину.

– Хватит загадок! – Голос сорвался на крик, эхом разнёсся по переулку. – Говори прямо, чёрт возьми! Что ты знаешь?!

– Я пою только то, что слышу в твоём сердце, – ответила она, и в голосе не было насмешки, только печальная правда. – Но есть слова, которые даже сердце боится произнести. Есть имена, которые оно забыло, чтобы выжить.

– Какие имена? – Я шагнула вперёд, схватилась за её плащ – пальцы прошли сквозь ткань, словно сквозь дым. – Скажи мне!

Женщина замерла. В тумане, где должны были быть глаза, вспыхнули два серебряных огонька – холодные, как далёкие звёзды.

– Дверь работает в обе стороны, Видящая, – прошептала она. – Ты видишь сквозь магию. Но когда‑нибудь магия увидит сквозь тебя. И тогда они придут.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

– Кто?! Кто придёт?!

– Те, кто потерял тебя, – ответила она тихо. – Те, кто оплакивает пустую колыбель триста лет. Те, чьё сердце разбито, но всё ещё ждёт.

Мир качнулся. Земля ушла из‑под ног. Стены закружились. Триста лет. Триста. Лет.

– Триста… – Я задохнулась, схватилась за стену – холодную, шершавую, единственное, что держало меня. – Мне двадцать пять! Ты не… это невозможно! Это бред!

Фейри Забытых Слов замерла – полностью, абсолютно, словно статуя.

– Сердце не лжёт, – прошептала она, и в голосе не было сочувствия, только правда – холодная, безжалостная, абсолютная. – Оно помнит то, что разум забыл. Оно знает, сколько ему лет. Сколько раз оно билось. Сколько времени прошло.

Нет. Нет‑нет‑нет. Это невозможно. Я родилась в больнице. В Лондоне. Летом. Мама показывала мне свидетельство о рождении – жёлтое, потрёпанное, с печатью. Мне двадцать пять. Двадцать. Пять. Лет.

Но… боже. Почему моё сердце не отрицает? Почему что‑то глубоко внутри – там, где не достают слова, где живёт инстинкт, правда, страх – молчит? Словно знает. Словно всегда знало.

Ноги подкосились. Я упала на колени – резко, болезненно, камни впились в кожу сквозь джинсы, острые, жёсткие, но я не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме этого холода, этой песни, этих слов, разрывающих что‑то внутри меня на части.

– Это безумие. – Слова вырвались хрипло, отчаянно. – Ты… ты говоришь чушь! Бред! Это невозможно!

– Я пою то, что слышу, – ответила она. – А твоё сердце поёт о потерянном времени. О прыжке, который не должен был случиться. О двух, ставших одной.

– О каких двух? – Голос сорвался. – Что ты имеешь в виду?!

– Ты не одна, дитя, – прошептала фейри. – Ты никогда не была одна. Но кто‑то забыл. Кто‑то потерял. Кто‑то остался. И когда время замкнётся, когда дороги пересекутся – тот, кто пел эту песню до твоей матери, увидит тебя. И узнает.

Я попыталась встать – ноги не слушались, дрожали, подгибались. Схватилась за стену – холодную, мокрую от тумана, шершавую под пальцами.

– Подожди! Пожалуйста! – Отчаяние прорвалось сквозь ярость, сквозь страх, сквозь всё. – Я не понимаю! Помоги мне понять! Скажи мне, кто я!

Фейри Забытых Слов склонила голову – последний раз.

– Падающие листья помнят своих детей, – прошептала она. – Даже тех, кто забыл, что принадлежит им.

И начала петь – тихо, последний раз:

«Если назовут тебя по имени,

Шепчут сказку в тонкой паутине…

Ты не верь,

Ко мне прижмись сильней…

Сердце громче всех волшебных флейт…

Если манят в звёздный хоровод,

Я – твой щит, твой берег и оплот…

Пусть устанут крылья знатных фей,

Ты расти в сиянии земных огней…»

Голос становился тише. Её контуры начали размываться – медленно, неумолимо, растворяясь в тумане, превращаясь в дым, в тени, в ничто.

– Нет! Стой! – Я рванулась вперёд, протянула руку – пальцы прошли сквозь её фигуру, не встретив сопротивления. Холод обжёг кожу – острый, болезненный, оставляющий ощущение пустоты.

– Не уходи! Пожалуйста!

Но она уже исчезала – контуры таяли, становились прозрачными, невидимыми. Только голос всё ещё звучал – эхом, шёпотом, последним вздохом:

«Ты найдёшь их, когда время замкнётся. Когда тот, кто потерял, наконец увидит. Когда пустая колыбель перестанет быть пустой.»

Слёзы текли по лицу – горячие, солёные, неостановимые. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Кто?! – Голос превратился в хрип, в рык, в отчаянный вопль. – Кто пел колыбельную до моей матери?!

Последний шёпот – такой тихий, что я едва расслышала, словно ветер донёс слова из другого мира:

«Тот, кто оплакивает дочь, которой никогда не было. Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь. Тот, кто ждёт триста лет.»

Тишина. Абсолютная. Давящая.

Фейри Забытых Слов исчезла – полностью, окончательно, словно её никогда не было. Только туман остался – густой, холодный, пахнущий дождём и забытыми могилами.

Я стояла посреди переулка, тяжело дыша, чувствуя, как сердце разрывается на части. «Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь.» Боже. Какое имя? Какое чёртово имя?!

Меня зовут Кейт. Кейт Морроу. Так записано в свидетельстве о рождении. Так звала меня мама. Так я представляюсь всю жизнь. Но… что, если это не моё имя? Что, если мама дала мне другое – чтобы спрятать, чтобы защитить, чтобы стереть следы?

«Она пела, чтобы спрятать тебя. Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл.»

Холод пронзил насквозь – ледяной, безжалостный. Ноги подкосились окончательно. Я вновь упала на колени – резко, больно, руки уперлись в мокрые камни, холодные, покрытые мхом.

И впервые за пятнадцать лет – с самой смерти матери – я заплакала. Не тихо. Не сдержанно. Навзрыд.

Рыдания вырывались из груди – болезненные, отчаянные, словно что‑то внутри меня ломалось окончательно. Слёзы лились по лицу, капали на камни, смешивались с туманом.

Потому что мама знала. Она всегда знала. Она знала, что я не обычный ребёнок. Знала, что во мне течёт что‑то, чего не должно быть. Знала, что кто‑то ищет меня. И пыталась уберечь. Спрятать. Стереть следы.

Пела мне колыбельную каждую ночь – не просто песню, а заклинание. Защиту. Обет. «Я не отпущу тебя в их лёд.»

Но не смогла. Потому что от судьбы не убежишь. Потому что правда всегда находит. Потому что я уже здесь. С золотой меткой на запястье. С даром Видящей. С прошлым, которое я не помню. С триста годами, которых не должно быть.