Нормальная жизнь. Совершенно обычная.
Я встала, подошла к полкам. Начала изучать корешки книг – старые, потрёпанные, на языках, которые я не знала. Латынь. Что‑то похожее на древнегреческий. Руны. Пахло старой бумагой, пылью, чем‑то сладковатым – ванилью или сандалом.
Потом взгляд упал на свитки – аккуратно сложенные, перевязанные лентами.
И склянки. Десятки склянок – с жидкостями, порошками, чем‑то, что светилось изнутри.
Любопытство заело.
Я потянулась к одной – маленькой, с серебристой жидкостью внутри…
И услышала пение.
Тихое.
Мелодичное.
Доносящееся откуда‑то из глубины туманного переулка.
Женский голос – низкий, бархатный, наполненный теплом и печалью одновременно.
«Спи,
Моё дитя из янтаря…
Спи,
Дитя туманного царя…»
Мир перевернулся.
Воздух вышиб из лёгких – резко, жёстко, словно кто‑то ударил меня в солнечное сплетение. Комната закружилась. Сердце рвануло вперёд, застучало так громко, что я слышала его в ушах, в горле, в кончиках пальцев – а потом замерло.
Полностью.
Безжалостно.
Словно кто‑то сжал его ледяной рукой.
Нет.
Этого не может быть.
Но я знала эту песню.
Боже, как же я знала эту песню.
Каждое слово. Каждую ноту. Каждый изгиб мелодии, который врезался в память так глубоко, что я чувствовала его костями, кожей, чем‑то глубже – там, где живут воспоминания, которые не умирают.
«Пусть твой сон баюкает дождём,
Пусть твой путь сияет огоньком…»
Пальцы разжались сами собой. Склянка выскользнула, упала на пол – не разбилась, только тихо звякнула.
Я шагнула к двери. Потом ещё один. Ещё.
Медленно. Неосознанно. Словно меня тянула невидимая нить, обмотанная вокруг рёбер, вокруг сердца, тянущая, тянущая, тянущая…
Дверь распахнулась под моими руками.
Холод ударил в лицо – влажный, пронизывающий, пахнущий дождём и чем‑то древним, забытым.
Туман сгущался в переулке, клубился у земли, поднимался выше, закручивался, словно живой.
А голос продолжал звучать – тихо, проникновенно, разрывая что‑то внутри меня на куски:
«Я ладонью прячу ветер злющий,
Шёпотом сплетаю тебе лучик…
Капли на ресницах – мой обет,
Чуждой сказке хода в сердце нет…»
Воспоминание обрушилось волной.
Не постепенно. Не мягко.
Как цунами.
Резко. Жёстко. Вырывая землю из‑под ног, утаскивая вниз, под воду, туда, где не хватает воздуха.
Четыре года. Может, пять.
Я лежу на диване, укрытая пледом, который мама вязала сама – серым, мягким, пахнущим мятой и чем‑то сладким. Ванилью, наверное. Или мёдом.
Мама сидит рядом.
Её рука гладит меня по волосам – медленно, нежно, пальцы скользят сквозь пряди, массируют кожу головы, и это так успокаивает, что я чувствую, как веки тяжелеют.
Она поёт.
Тихо. Только для меня.
«Спи,
Моё дитя из янтаря…
Я твой берег,
Ты моя заря…»
Её голос дрожит.
Я слышу. Даже в полусне. Слышу, как что‑то ломается в нём на последнем слове. Как он становится хриплым, надтреснутым.
– Мама, – шепчу я сонно, зарываясь лицом в подушку, – а кто такой туманный царь?
Она замирает.
Рука на моих волосах останавливается – на секунду, на две, на вечность.
Я чувствую, как её пальцы напрягаются, сжимаются, потом медленно расслабляются.
Она снова гладит меня по голове – осторожно, словно боится, что я сломаюсь. Словно я сделана из стекла, из тумана, из чего‑то хрупкого, что может исчезнуть.
– Тот, кого ты никогда не встретишь, солнышко.
Голос тихий. Твёрдый. Окончательный.
– Почему?
Молчание.
Долгое.
Тяжёлое.
Я слышу, как она дышит – неровно, прерывисто, словно задерживает слёзы.
Потом её губы касаются моего лба – тёплые, мягкие, дрожащие.
– Потому что я не позволю.
Она продолжает петь, но голос уже ломается:
«Если фейри манят в хоровод,
То мой голос – твой обратный ход…»
Я засыпаю под эту песню.
Медленно. Безопасно.
Чувствуя, как слёзы мамы падают на мои волосы – тихо, одна за одной.
Тёплые.
Солёные.
Отчаянные.
***
Я вынырнула из воспоминания, задыхаясь. Воздух не шёл в лёгкие. Горло сдавило. Слёзы жгли глаза, застилали зрение.
Мама. Боже. Мама.
Она пела это каждую ночь. До самой смерти. Каждую чёртову ночь, пока рак не забрал у неё голос, силы, последний вздох. А сейчас кто‑то другой пел ту же песню. Здесь. В Белфасте. В переулке, полном фейри‑магии.
Я шагнула в туман. Ещё шаг. Ещё. Холод обволакивал, пробирался под одежду, под кожу, в кости. Пах дождём, землёй, чем‑то древним – запахом старого леса, мокрых листьев, забытых могил.
Голос доносился всё ближе – тихий, проникновенный, разрывающий что‑то глубоко внутри:
«Под моим крылом земля дышит,
Старый лес твой шёпот слышит…
Я тебя оберегу ото всех дверей,
От дорог, что ведут к тронным залам фей…»
Силуэт. Высокий. Неподвижный. Фигура в тёмном плаще с капюшоном стояла в глубине переулка – спиной ко мне, окутанная туманом, словно сотканная из него.
Она продолжала петь:
«Слышишь,
Как дрожит за мглой трава…
Там их смех,
Колючая молва…
Сладкий мёд и тени у ворот,
Я не отпущу тебя в их лёд…»
– Стой. – Голос вырвался хрипло, резко, словно кто‑то сжал мне горло.
Женщина замерла. Песня оборвалась. Тишина упала, как лезвие.
Медленно – слишком медленно, неестественно, словно время замедлилось – она обернулась. Я ахнула.
У неё не было лица. Совсем. Вместо черт – гладкая поверхность, словно туман застыл и принял форму. Только намёки – едва различимые контуры скул, изгиб губ, закрытые глаза, которые не были глазами. Пустота. Белая. Гладкая. Безликая.
Но волосы… волосы были живыми. Длинные, струящиеся, цвета пепла и лунного света, они двигались сами по себе – медленно, плавно, словно под водой, словно ветер дул там, где его не было.
И от неё исходил холод. Не зимний. Не леденящий. Холод забвения. Того, что стирает края воспоминаний, превращает их в сны, в туман, в ничто. Я почувствовала его на коже – липкий, влажный, проникающий. Почувствовала, как он ползёт по рукам, по шее, забирается в волосы, и там, где он касался, что‑то… стиралось. Не больно. Просто исчезало – как будто кто‑то проводил ластиком по рисунку, оставляя белые пятна.
Женщина склонила голову – медленно, почти по‑птичьи. И заговорила. Голос был тем же – бархатным, тёплым, но теперь в нём звучало эхо. Словно говорили сразу несколько голосов, наложенных друг на друга – молодой и старый, мужской и женский, живой и мёртвый.
– Ты слышишь, – прошептала она, и эхо разнеслось по переулку, отразилось от стен. – Слышишь слова, что спрятаны глубоко. Слова, которые кто‑то пел тебе. Давно. Так давно, что ты забыла, когда именно.
Сердце колотилось о рёбра – яростно, отчаянно, словно пыталось вырваться. Дыхание сбилось. Руки дрожали.
– Откуда… – Голос сорвался, превратился в хрип. – Откуда ты знаешь эту песню?
Безликая голова наклонилась в другую сторону – медленно, изучающе.
– Я не знаю, – ответила она мягко, почти ласково. – Ты знаешь. Я только пою то, что спрятано в твоём сердце. То, что ты боишься вспомнить.
Холод пронзил насквозь – острый, как ледяной клинок между рёбер.
– Что… – Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. – Что ты такое?
Женщина шагнула ближе. Один шаг. Туман закрутился вокруг неё, поднялся выше, сгустился. Я попятилась, спина ударилась о холодную стену.
– Я – Фейри Забытых Слов, – произнесла она тихо, и голос прозвучал как шёпот ветра, как эхо в пустом доме. – Я пою то, что потеряно. То, что стёрто. То, что спрятано так глубоко, что даже сам человек забывает.
Дыхание перехватило.
– Ты… читаешь мысли?
– Нет, – женщина покачала головой, и пепельные волосы заструились живыми змеями. – Я читаю сердце. Я слышу эхо тех слов, что были сказаны тебе. Тех песен, что ты слышала. Даже если твой разум их забыл.
