Существа двигались по улице – фигуры в плащах, с капюшонами. Некоторые явно не человеческие – слишком высокие, слишком тонкие, с лишними конечностями. Светящиеся глаза в темноте.

Музыка доносилась откуда‑то – странная, гипнотическая.

Воздух был густым, пропитанным магией. Я почувствовала её вкус – горький, пряный.

– Святое дерьмо, – прошептала я.

Маркус усмехнулся, шагнув через порог.

– Добро пожаловать в Квартал Теней. – Он обернулся. – Постарайся не умереть. Мой осведомитель не любит трупов в своём заведении. Плохо для бизнеса.

Я сглотнула, посмотрела на Оберона.

Он смотрел на улицу – настороженно, с напряжением в плечах. Рука на моей спине сжалась крепче.

– Держись рядом, – прошептал он.

И мы шагнули в другой мир.

Первое, что ударило по чувствам – запах.

Не просто запах. Симфония ароматов, каждый из которых боролся за доминирование. Жареное мясо – но не курица или говядина, что‑то более экзотическое, с пряностями, которые я не могла опознать. Благовония – сладкие, дурманящие, заставляющие голову кружиться после первого же вдоха. Сырость старого камня. Металл. Кровь. И под всем этим – что‑то цветочное, медовое, одновременно притягивающее и тревожное.

Второе – звуки.

Голоса на десятке языков. Смех – слишком высокий, слишком мелодичный. Музыка из какого‑то заведения слева – струнные инструменты, играющие мелодию, от которой кожа покрывалась мурашками. Топот копыт по булыжнику. Скрип вывесок на ветру.

Третье – ощущение магии.

Она была везде. Плотная, как туман, осязаемая, как шёлк на коже. Покалывала на языке, вибрировала в костях, заставляла сердце биться чуть быстрее. Каждый вдох был насыщен ею – древней, дикой, опасной.

Я застыла на пороге, не в силах двигаться, просто впитывая всё одновременно.

– Кейт. – Голос Оберона у моего уха, тёплый и настойчивый. – Дыши. Не застревай.

Я моргнула, заставляя лёгкие работать. Шагнула вперёд полностью, и дверь за спиной захлопнулась – беззвучно, окончательно.

Когда я обернулась – её уже не было. Только старая кирпичная стена, покрытая светящимся мхом.

– Как мы вернёмся? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

– Через другие врата, – ответил Маркус, уже идя по улице. – Их несколько по периметру Квартала. – Он обернулся, и в его улыбке читалось понимание. – Не беспокойся. Я вас выведу. – Пауза. – Живыми.

«Живыми» прозвучало не слишком обнадёживающе.

Я двинулась следом, чувствуя Оберона рядом – так близко, что наши плечи касались при каждом шаге. Его рука легла на мою поясницу – не грубо, но крепко, собственнически. Жар его пальцев прожигал ткань рубашки, отпечатывался на коже, пульсировал в такт моему сердцебиению. Каждый раз, когда я делала шаг, его прикосновение смещалось – дюйм вниз, к изгибу бедра, и что‑то тёплое, жидкое сворачивалось внизу живота.

Якорь в этом безумии. Или цепь. Я уже не была уверена, в чём разница.

Улица петляла, сужалась, расширялась снова. Здания наклонялись друг к другу, словно заговорщики, шепчущие секреты. Некоторые окна светились изнутри тёплым золотым светом. Другие были тёмными, пустыми, как глазницы черепа.

Мы прошли мимо лавки с висящими травами и сушёными… частями животных? Или не животных. Когти, зубы, что‑то, похожее на крылья летучей мыши, но слишком большие.

Мимо кузницы, где за открытой дверью гремел молот по наковальне, и искры вспыхивали синим, зелёным, фиолетовым.

Мимо таверны, из которой доносился хохот и звон кружек. Вывеска над дверью гласила: «Утопленная Русалка». На ней была нарисована женщина с хвостом, держащая в руках отрубленную голову.

– Уютно, – пробормотала я.

У входа в таверну столпились фигуры – фейри, но не такие, как Оберон. Эти были слишком утончёнными, слишком острыми, будто их вырезали из лунного света ножом. Кожа мерцала серебром, волосы струились, как жидкий металл. Красивые. Смертельно красивые – как яд в хрустальном бокале.

Один из них повернул голову, когда мы проходили мимо.

И я застыла.

У него не было глаз.

Только пустые глазницы, из которых сочился серебряный дым – густой, медленный, как кровь.

Он улыбнулся. Слишком широко. Слишком много зубов – острых, как осколки стекла, неровных, будто кто‑то вбивал их в дёсны наугад.

И кивнул мне.

Как старому знакомому.

Меня пронзил холод – острый, ледяной, будто я проглотила жидкий азот.

Оберон замер. Полностью. Его рука на моей пояснице сжалась так сильно, что я почувствовала каждый сустав, каждую кость. Он развернул меня одним резким движением – быстро, почти грубо, прижал к себе спиной, загородив собой.

Его дыхание стало медленнее. Глубже. Напряжённее. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается у меня за спиной, как бьётся его сердце – ровно, жёстко, контролируемо.

Но в его голосе, когда он заговорил, прозвучало рычание – низкое, утробное, хищное.

– Не. Смотри. На. Них.

Каждое слово – удар. Приказ. Угроза.

Его пальцы впились в мою кожу – через ткань куртки, болезненно, предупреждающе.

– Слепые фейри питаются страхом. Если задержишь взгляд слишком долго – они запомнят тебя. – Его губы коснулись моего уха, и я вздрогнула. – И будут сниться. Каждую. Ночь.

Я сглотнула.

– Спасибо. Мне как раз не хватало новых фобий.

Его рука медленно, неохотно разжалась. Скользнула вниз, вернулась на поясницу – но теперь держала крепче, ближе, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в тумане, если отпустит хоть на секунду.

Я посмотрела на него через плечо – быстро, украдкой.

Его лицо было напряжённым, челюсть стиснута, скулы обозначились резче. Ноздри раздулись, будто он учуял знакомый запах – и этот запах был ядом. Золотые глаза сузились, в них мелькнуло что‑то тёмное, болезненное – как старая рана, которую растравили.

– Что такое? – спросила я тихо.

Он медленно выдохнул – долго, с усилием, будто выталкивал что‑то из груди.

– Это место пахнет Подгорьем, – произнёс он низко, хрипло. – Но не чистым. Не таким, каким я помню. Это… – Он замолчал, подбирая слова. – Как смотреть на своё отражение в разбитом зеркале. Узнаёшь черты, но всё искажено. Неправильно.

Я прикусила губу.

– Это плохо?

Его взгляд метнулся ко мне – острый, жёсткий, как удар.

– Это опасно.

Отлично. Добавим в копилку.

– Если вдруг когда‑нибудь я соберусь в Подгорье, – пробормотала я, – отговори меня, пожалуйста. Или просто выруби. Потому что в здравом уме туда не поедет даже самоубийца.

Губы Оберона дёрнулись – почти улыбка, но без веселья.

– Запомню.

– Хотя, – добавила я, оглядываясь на перекошенные здания и светящийся мох, – учитывая, что я сейчас стою в магическом гетто с существами, у которых нет глаз, здравомыслие явно не моя сильная сторона.

– Заметил, – сухо произнёс Оберон.

Я фыркнула.

– Рада, что ты наслаждаешься моими жизненными решениями.

Его пальцы на моей пояснице сжались – не больно, но ощутимо. Тепло его ладони прожгло ткань, отпечаталось на коже.

– Я наслаждаюсь тем, что ты всё ещё жива, чтобы принимать идиотские решения, – произнёс он низко. – Постарайся сохранить эту тенденцию.

– Романтик, – пробормотала я. – Прямо сердце тает.

Но внутри что‑то дрогнуло – тёплое, жидкое, опасное.

Я отвела взгляд.

Потому что если я посмотрю на него сейчас – если увижу, как он смотрит на меня этими золотыми глазами, полными чего‑то тёмного и жаркого…

Я сделаю ещё одно идиотское решение.

И это будет самым опасным из всех.

Мы шли дальше. Напряжение росло с каждым шагом – будто воздух сгущался, наливался тяжестью, давил на плечи. Холодок пробежал по позвоночнику.

Маркус свернул в узкий переулок – ещё более тёмный, ещё более тесный. Стены почти соприкасались над головой, превращая пространство в туннель.

И там, в конце переулка, я увидела его.

Здание. Трёхэтажное, перекошенное, словно оно медленно оседало в землю. Крыша покрыта чёрной черепицей, которая переливалась в свете фонарей. Окна – узкие, затянутые пыльными шторами.