От этого прикосновения по позвоночнику прокатилась волна мурашек.

– Тогда справедливо, что я отплачу тем же, – прорычал он, и в голосе прозвучала игривая угроза.

Дыхание застряло в горле.

– Не смей, – прошипела я, но слово вышло слабее, чем хотелось.

– Почему? – Он наклонился ближе, и его губы почти касались моей щеки. – Ты начала эту игру, маленькая дерзость. Я просто… играю по твоим правилам.

Что‑то горячее скрутилось в животе.

Мы продолжали кружиться – музыка набирала темп, и наши движения стали быстрее, резче.

Его рука держала меня крепко – слишком крепко – и я чувствовала каждую линию его тела, каждый мускул, напряжённый под смокингом.

Тепло его кожи просачивалось сквозь мою, и воздух между нами стал слишком горячим, слишком плотным.

Я задыхалась.

Не от усилия. От близости. От того, как он смотрел на меня. От того, как его пальцы скользили по моей спине, оставляя след огня.

Музыка достигла кульминации – один последний поворот – и он резко развернул меня, притягивая обратно так, что моя спина прижалась к его груди.

Его рука легла на мою талию – спереди, удерживая меня на месте.

Губы коснулись моего уха.

– Ты выиграла этот раунд, – прошептал он, и голос был тёмным, обещающим. – Но игра ещё не окончена.

Моё сердце колотилось так сильно, что я была уверена – весь зал слышит.

Музыка стихла.

Аплодисменты.

Он отпустил меня – медленно, неохотно – и я почувствовала холод там, где секунду назад было тепло его тела.

Я развернулась, встречаясь с его взглядом.

Золотые глаза сияли – яркие, полные чего‑то дикого, едва сдерживаемого.

– Пошли, – бросил он хрипло. – Нам нужно найти хранилище. Пока все отвлечены.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы направились к выходу из зала – к коридорам, ведущим вглубь особняка.

К тому, ради чего мы сюда пришли.

К Осколку.

***

Коридоры особняка Равенсвуд были такими же величественными, как и бальный зал – высокие потолки, лепнина, картины в золочёных рамах. Но здесь было тише. Пустыннее. Звуки музыки и разговоров доносились откуда‑то издалека, приглушённые толстыми стенами.

Мы двигались быстро, но не слишком – чтобы не привлекать внимания, если кто‑то нас увидит. Просто пара, ищущая уединения. Ничего подозрительного.

Оберон шёл впереди, его рука всё ещё держала мою – крепко, уверенно. Он вёл меня по лабиринту коридоров, но я видела напряжение в линии его плеч. Неуверенность в том, как он замедлялся на развилках, словно прислушиваясь к чему‑то, чего больше не слышал.

– Ты чувствуешь его? – прошептала я, оглядываясь через плечо. Коридор за нами был пуст.

Оберон остановился. Закрыл глаза, нахмурившись. Несколько секунд стоял неподвижно – напряжённый, сосредоточенный.

Затем открыл глаза, и в золотых глубинах плескалась фрустрация. Ярость на самого себя.

– Нет, – выдавил он сквозь зубы, и слово прозвучало как признание поражения. – Раньше бы я чувствовал магию за милю. Чётко. Как маяк, пульсирующий в темноте. – Его челюсть сжалась так сильно, что я услышала скрежет зубов. – Сейчас… ничего. Только глухая тишина.

Я видела, как это ранит его. Потеря чувства, которое было частью него тысячи лет. Как если бы меня лишили зрения или слуха.

Что‑то сжалось в груди – неожиданно, остро.

Я сжала его руку.

– Тогда мы ищем по‑старомодному, – сказала я твёрдо. – Комната за комнатой. Мы найдём его.

Он посмотрел на меня – долгим, тяжёлым взглядом – и что‑то промелькнуло в золотых глазах. Благодарность? Удивление?

Но в тот момент я почувствовала это.

Холодок. Лёгкий, почти неуловимый. Покалывание в затылке, как будто кто‑то провёл ледяным пальцем по коже.

Что‑то… тянущее. Зовущее.

Я замерла, повернув голову влево – туда, где коридор уходил в восточное крыло.

Ощущение усилилось. Не болезненное. Но настойчивое. Как магнит, притягивающий железо.

– Там, – прошептала я, сама удивляясь уверенности в голосе. – Оно там.

Оберон уставился на меня. В золотых глазах вспыхнуло понимание – и что‑то похожее на торжество.

– Ты чувствуешь его, – произнёс он медленно, словно произнося вслух чудо.

– Я… да. – Я посмотрела на свою руку, словно она принадлежала кому‑то другому. Кожа покрылась мурашками. – Как… как будто оно зовёт. Тянет за невидимую нить. – Я встретилась с его взглядом, и в груди забилась тревога. – Что это значит?

Его губы изогнулись – медленно, торжествующе, самодовольно.

О нет. Я знала эту усмешку.

– Правило второе, маленькая дерзость. – Он шагнул ближе, и голос стал тише, интимнее, с тем бархатным подтекстом, который заставлял кожу гореть. – Видящие не просто видят и слышат мир фейри. Они чувствуют его. Магию. Артефакты. Разломы между мирами. Линии силы, пульсирующие под поверхностью реальности. – Пауза, золотые глаза сверкнули в полумраке. – Вы настроены на частоту, которую смертные не воспринимают. Словно радио, ловящее волну, недоступную другим.

Мурашки побежали по рукам – не от холода, от осознания.

– Я… радар для магии? – выдохнула я.

– Грубо, но да. – Его усмешка стала шире, опаснее. – И это ещё не всё.

Конечно, не всё. С ним никогда не бывает просто.

– Что ещё? – спросила я, хотя часть меня не была уверена, что хочет знать ответ.

Он наклонился, и его губы оказались у моего уха – так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на коже.

– Видящие могут ломать чары, – прошептал он, и голос был тёмным мёдом, обволакивающим, опасным. – Снимать путы. Разрушать магические ловушки. Развязывать узлы заклинаний, которые держат веками. – Он отстранился, и в глазах плясали искры восторга. – Любая магия имеет уязвимости. Нужно лишь знать, где искать.

Я уставилась на него, и что‑то щёлкнуло в голове – как кусочек паззла, встающий на место.

– Ты хочешь сказать…

Дыхание застряло в горле.

– Я хакер в мире цифры. Теперь – взломщица магических систем. Раньше я крала данные. Теперь – краду силу самой реальности.

Я засмеялась – тихо, безумно – качая головой.

– Вселенная издевается надо мной.

– Вселенная даёт тебе оружие, – поправил Оберон, и голос стал серьёзным. – Используй его.

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Тогда идём. – Я повернулась в сторону восточного крыла, туда, где тянущее ощущение становилось сильнее. – Веди меня к нему. Я чувствую дорогу.

***

Мы свернули в ещё один коридор – этот был уже, темнее. Портреты на стенах сменились витринами с артефактами – старинные вазы, скульптуры, оружие. Каждая вещь подсвечивалась точечными светильниками, создавая драматические тени.

Частная коллекция Холлоуэя. То, что он не показывает гостям.

С каждым шагом тянущее ощущение усиливалось. Холодок на затылке превратился в постоянное давление – не болезненное, но настойчивое.

Близко. Мы близко.

Наконец коридор закончился массивной дубовой дверью. Резная, тяжёлая, древняя. Латунная ручка в форме львиной головы смотрела на нас пустыми глазами.

Оберон остановился перед ней, положил ладонь на дерево – плашмя, пальцы растопырены.

Замер. Нахмурился.

– Раньше я бы просто… почувствовал структуру чар. – Он провёл пальцами по воздуху, словно пытаясь коснуться невидимого. – Увидел бы слабые точки. Узлы магии. Нашёл бы, где потянуть, чтобы всё распалось. – Фрустрация прозвучала в каждом слове. – Это было как… – Он замолчал, ища аналогию, затем посмотрел на меня. – Ты видишь смыслы? Когда взламываешь?

Я кивнула.

– Вижу структуру. Логику. Где что ведёт.

– Вот. – Его пальцы сжались в кулак. – Я видел то же самое. Только с магией. Теперь я слеп. И беспомощен.

Я подошла ближе. И почувствовала.

Паутину.

Невидимую для глаз, но осязаемую для чего‑то другого – того нового чувства, которое проснулось во мне.

Нити магии оплетали дверь, замок, саму раму. Каждая нить пульсировала – живая, настороженная, как натянутая струна, готовая зазвенеть при малейшем прикосновении.