И поняла три вещи одновременно.

Первое: я лежала не на краю кровати.

Второе: я лежала посередине, свернувшись калачиком, и моя голова покоилась на чём‑то тёплом и твёрдом.

Третье: его рука обнимала меня за талию.

О нет.

Сердце остановилось – на удар, на вечность – потом взорвалось, колотясь так сильно, что я была уверена: он услышит. Он почувствует. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Я не двигалась. Не дышала.

Моя голова лежала на его плече – в углублении между плечом и грудью, идеально подходящем, будто создана для этого. Его рука лежала на моей талии – тяжёлая, расслабленная, пальцы слегка впились в ткань моей футболки, удерживая. Не насильно. Не грубо. Просто… удерживая. Как якорь.

Наши ноги переплелись под одеялом – его икра между моих, колено прижато к бедру. Тепло его тела окутывало меня, просачивалось сквозь одежду, оседало под кожей, в костях.

Я чувствовала каждый вдох его груди под моей щекой – медленный, ровный, гипнотический. Подъём. Опускание. Подъём. Опускание. Сердцебиение гулко стучало у меня под ухом – сильное, размеренное, живое.

Запах его окутывал – дождь, лес, что‑то дикое, что не должно было существовать в человеческом теле, но существовало. Пьянящее. Опасное.

Как мы… когда…

Воспоминания были расплывчатыми. Холод. Он лёг на край кровати. Пространство между нами. Но потом… сон. Темнота. Инстинкт искать тепло.

Мы заснули. И наши тела… притянулись друг к другу.

Паника поднялась волной – холодная, острая, сдавливающая горло.

Отодвинься. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не понял.

Я осторожно – мучительно медленно – начала поднимать голову.

Рука на моей талии напряглась. Пальцы впились сильнее, останавливая движение.

– Не уходи, – пробормотал он сонно, и голос прозвучал как тёплый мёд, стекающий по коже. Густой. Низкий. Обволакивающий, забирающийся под кожу, оседающий в лёгких.

Воздух застрял в горле.

Я застыла.

– Оберон…

– Ещё пять минут, – прошептал он, не открывая глаз. Его рука притянула меня ближе лёгким движением, устраняя последние сантиметры между нами. Ладонь скользнула ниже по талии и там замерла. Не хватая. Не требуя. Просто держа, как будто я была единственным, что не давало ему раствориться. Моя грудь прижалась к его боку, нога скользнула выше по его бедру, подбородок коснулся моей макушки. – Здесь тепло.

Моё сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах – оглушающий, пугающий.

– Ты… ты проснулся? – Голос прозвучал хрипло, слабо, предательски.

– Мм, – неопределённый звук. Не подтверждение. Не отрицание. Что‑то среднее.

– Оберон, – повторила я тверже, собирая остатки воли в кулак. – Отпусти.

Секунда. Две. Три.

Потом золотые глаза открылись – медленно, лениво, как кот, просыпающийся после долгого сна на солнце – и встретились с моими.

Осознание пришло.

Я видела, как оно накатило волной – туман рассеялся, сон ушёл, реальность вернулась. Его взгляд метнулся вниз – к его руке на моей талии, к тому, как мои пальцы сжимали его футболку, к переплетённым ногам, к тому, как мы лежали, свернувшись вместе, как…

Как любовники.

Его тело напряглось. Мышцы под моей щекой превратились в камень.

Рука отпустила меня так резко, будто моё прикосновение обожгло. Будто я была огнём, который он не смел касаться. Он отодвинулся к самому краю кровати – быстро, почти неуклюже, совершенно не по‑королевски – и сел, отворачиваясь, пряча лицо.

Молчание. Тяжёлое. Напряжённое.

– Инстинкт, – произнёс он наконец, и голос прозвучал ровно. Слишком ровно. – Тела ищут тепло. Ничего больше.

Я села, натягивая одеяло до подбородка. Прикрытие. Защита. Что‑то, за чем можно спрятаться. Сердце колотилось так громко, что я была уверена – весь мотель слышит.

– Именно, – выдавила я. – Ночью было холодно. Мы искали тепло. Обычная физиология.

– Обычная, – эхом повторил он, всё ещё не оборачиваясь. Плечи напряжены. Спина прямая. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Ничего больше.

Ложь. Такая очевидная, что я почти задохнулась от неё.

Но я не могла… Не сейчас. Не когда всё было так запутано.

Тишина натянулась между нами – упругая, звенящая, как струна перед разрывом.

Я видела, как мышцы его спины двигаются под тонкой футболкой. Как он дышит – глубоко, медленно, контролируя каждый вдох. Считая. Успокаиваясь.

Скажи что‑нибудь. Разрушь эту тишину.

Я сползла с кровати, босыми ногами коснувшись холодного пола, и схватила куртку со стула. Натянула её, занимая руки, давая себе задачу.

– Мне нужно забрать приглашения, – пробормотала я, застёгивая молнию. Металл холодный под пальцами. – И забрать костюмы для бала у моего контакта. – Я рискнула взглянуть на него.

Он наконец обернулся. Посмотрел на меня – долго, изучающе, золотые глаза искали ложь, искали правду, искали что‑то, чего я не хотела показывать.

– Ты всё устроила?

– Ещё вчера, – ответила я, встречая его взгляд. – Пока ты спал на стуле.

Что‑то мелькнуло в его глазах – уважение? признание? – и краешек губ дрогнул. Не улыбка. Что‑то более глубокое.

– Тогда пошли, – он встал, потянулся, и позвонки хрустнули. Футболка задралась, обнажая полоску кожи над поясом джинсов – плоский живот, чётко очерченные мышцы, синяк на боку, желтовато‑зелёный по краям.

Я отвела взгляд, но слишком поздно.

Образ выжегся в памяти – мышцы, кожа, синяк на боку, который я хотела коснуться, проверить, болит ли ещё.

Не смотри. Не думай. Работай.

Но я уже смотрела. И уже думала.

И это было проблемой.

***

Час спустя в типографии на окраине мы забрали приглашения – два плотных конверта кремового цвета с золотым тиснением и восковой печатью цвета бургундского вина. Идеальные. Неотличимые от настоящих, если не присмотреться слишком близко.

Если не проверить код на обратной стороне – магнитную полосу, встроенную в тиснение, которую считывают на входе.

Проблема на потом.

Печатник – пожилой мужчина с дрожащими руками и острым взглядом – не задал ни одного вопроса. Взял деньги. Отдал конверты.

Мы вышли на улицу, и холодный мартовский ветер ударил в лицо, трепля волосы, принося запах выхлопных газов и жареной еды из кафе за углом.

Оберон прищурился, глядя на поток машин, на толпу людей, снующих мимо, погружённых в свои телефоны, в свои жизни. Его челюсть напряглась.

– Как вы это выносите? – пробормотал он, почти себе под нос.

– Что? – я обернулась.

– Весь этот… шум. – Он провёл рукой по лицу. – Металл. Дым. Всё мёртвое. Даже воздух пахнет смертью.

Я посмотрела на город глазами того, кто помнил леса, дворцы под открытым небом, мир, где магия текла в каждом листе.

– Привыкаешь, – сказала я тихо. – Или умираешь.

Его взгляд метнулся ко мне. Золотые глаза потемнели.

– Я не собираюсь умирать здесь.

– Я тоже.

Я держала конверты в руках, чувствуя вес бумаги, вес лжи, вес всего, что могло пойти не так.

– Один шаг сделан, – пробормотала я, разглядывая тиснение – вензель Холлоуэя, идеально скопированный.

– Теперь одежда, – Оберон стоял рядом, руки в карманах, взгляд устремлён на оживлённую улицу. – Ты сказала, у тебя есть контакт.

– Да. – Я убрала конверты в рюкзак. – Её зовут Лекси. Она… занимается определёнными вещами. Достаёт то, что трудно достать. Без вопросов.

– Звучит как преступница.

– Она и есть преступница, – усмехнулась я. – Но надёжная. Когда у тебя нет семьи, нет дома, нет никого, кто прикроет спину… ты учишься ценить людей, которые платят долги. – Я встретила его взгляд. – Лекси платит долги.

Что‑то изменилось в его лице. Смягчилось.

– У тебя нет семьи?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, острый.

Я отвела взгляд.

– Не той, что имеет значение.

Он не ответил. Но я почувствовала его взгляд – долгий, оценивающий, полный чего‑то, что я не хотела расшифровывать.