Температура рухнула.

Мгновенно.

Воздух замёрз – я слышала, как он трещит, кристаллизуется, превращается в ледяную пыль. Моё дыхание, что вырывалось хрипом, стало белым паром, густым, плотным. Он висел в воздухе, не рассеиваясь, застывал крошечными льдинками.

Земля под коленями затвердела – мёртвая трава, пропитанная кровью, обледенела, почернела, рассыпалась. Камни портала покрылись инеем за секунду, побелели, заискрились.

И буря началась.

Ветер ворвался ниоткуда – ледяной, режущий, воющий, как раненый зверь. Он не просто дул. Он рвал. Срывал пепел с земли, поднимал обломки, швырял их в стороны. Снег закружился – не мягкий, не пушистый, а острый, как битое стекло. Хлопья резали кожу, слепили глаза, забивались в рот.

Метель сгустилась, превратилась в стену белого хаоса.

Буря жила своей жизнью – дикой, неуправляемой, рождённой из отчаяния. Она кружилась, набирала силу, росла, как живое существо. Снежный смерч взметнулся к небу – белый столп, вращающийся, воющий, пожирающий всё вокруг.

Я ничего не видела. Только снег. Только ветер. Только белую пелену, что окутала мир.

И сквозь вой бури – звук.

Треск.

Хруст.

Словно ломались кости гиганта.

Лёд рос.

Вырывался из земли, как живой организм. Шипы – длинные, острые, толстые, как стволы деревьев – пронзали почву, взметались вверх, расползались во все стороны. Они росли с невероятной скоростью, каждый сантиметр сопровождался оглушительным треском.

Один шип пробил землю в метре от меня, вырос на три метра за секунду, расщепился на десяток острых игл. Другой прорвался сквозь камень, разорвал его, как бумагу. Третий, четвёртый, десятый – лёд захватывал всё, превращал мёртвую землю в ледяной лес, в замёрзший лабиринт из шипов и когтей.

Я слышала крики.

Солдаты Оберона. Воины Лета, что ещё стояли после битвы. Они бежали, пытались укрыться, но лёд был быстрее.

Один из них не успел – шип пронзил его снизу, прошёл сквозь живот, вышел из спины. Кровь брызнула, но не успела упасть. Замёрзла в воздухе – алые капли превратились в рубиновые льдинки, упали на землю, зазвенели.

Другой солдат попытался отбить ледяной клинок мечом – лёд расколол сталь, как гнилое дерево, пробил доспех, вошёл в грудь. Крик оборвался. Тело обледенело за три секунды – кожа побелела, покрылась инеем, глаза помутнели, застыли. Он превратился в ледяную статую, что рухнула и разбилась на куски.

Один за другим они падали, замерзали, умирали. Лёд не щадил никого. Он рос, множился, пожирал всё живое.

Воины Морфроста отступили – быстро, синхронно, словно знали, что надвигается. Они отошли к краю круга, встали в ряд, не двигаясь. Холод не трогал их. Метель обходила стороной. Они были частью зимы, и зима узнавала своих.

Но двенадцать солдат Лета не были.

Температура упала ещё ниже – настолько, что воздух стал плотным, тяжёлым, почти твёрдым. Последние воины падали один за другим – их кожа синела, дыхание останавливалось, сердца замерзали в груди.

Двадцать секунд.

Этого хватило, чтобы солдаты Оберона перестали существовать.

Только ледяные статуи остались – двенадцать фигур, застывших в агонии, окружённые лесом ледяных шипов.

Сквозь белую стену метели я увидела движение.

Морфрост.

Он не стоял. Он бежал.

Бежал сквозь свою собственную бурю, сквозь хаос, что он сам создал. Плащ развевался за спиной, белые волосы хлестали по лицу. Снег слепил глаза, ветер сбивал с ног, но он не останавливался.

Он бежал ко мне.

Буря крутилась вокруг него, но словно избегала касаться. Смерч раскалывался надвое, пропуская его, снова смыкался за спиной. Лёд вырастал у его ног – не на пути, а под ногами, образуя дорожку, по которой он мчался.

Где-то сбоку – движение.

Оберон.

Король Лета попытался подняться, опираясь на меч. Кровь текла из раны на боку, окрашивала доспех. Лицо его было бледным, искажённым болью, но глаза горели яростью.

Морфрост даже не посмотрел на него.

Просто взмахнул рукой – резко, яростно, не замедляя бега.

Чёрный смерч вырвался из ниоткуда, обрушился на Оберона, подхватил его, швырнул в сторону. Король Лета полетел – как щепка, беспомощно, крутясь в воздухе.

Он врезался в стену из камней – остатки древнего строения, что высилось у границы мёртвых земель. Удар был страшным. Звук – хруст ломающегося камня, треск доспеха, глухой стон.

Оберон обмяк.

Тело съехало вниз, осело у подножия стены, не двигаясь. Голова безвольно повисла на груди. Кровь текла из разбитого виска, окрашивала светлые волосы. Меч выпал из пальцев, звякнул о камни.

Морфрост не оглянулся.

Он продолжал бежать.

Буря следовала за ним – верная, яростная, защищающая. Метель кружилась, как живая, расчищая путь, сметая всё на пути.

Он преодолел последние метры.

Упал на колени рядом со мной – резко, тяжело, почти врезался. Руки схватили меня – осторожно, бережно.

– Элиза, – выдохнул он, и голос дрожал, срывался. – Элиза, нет, пожалуйста, нет—

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Кровь заливала рот, текла по подбородку. Стрела всё ещё торчала из груди, пульсировала ядом, жгла изнутри.

Он посмотрел на неё – на изумрудный наконечник, на кровь, что пропитала мою тунику – и лицо его исказилось.

– Верена, – прошептал он, и в голосе была такая боль, такое предательство. – Как она… как она могла…

Вокруг нас бушевала буря. Метель крутилась, выла, росла. Снег падал, плотный, слепящий, бесконечный.

Но там, где мы были – тишина. Словно буря сама создала вокруг нас невидимую стену, защищая этот последний момент.

Морфрост обхватил моё лицо ладонями – холодными, дрожащими. Наклонился, прижался лбом к моему.

– Держись, – прошептал он. – Пожалуйста, держись. Я что-нибудь придумаю. Я—

Дыхание сбилось. Мир поплыл. Я видела его лицо – так близко, так чётко – бледно-голубые глаза, полные слёз, что он не давал пролиться. Белые волосы, что падали на мои щёки. Губы, что шевелились, шептали что-то, но я уже не слышала.

Темнота наползала с краёв зрения.

Холод проникал в кости.

Я умирала.

И последнее, что я почувствовала, – его руки, что держали меня.

Крепко.

Отчаянно.

Словно он мог удержать мою жизнь одной силой воли.

А потом положил меня на землю. Осторожно. Бережно. Руки дрожали – я видела, как они тряслись, как пальцы скользили по моему лицу, смахивали кровь с губ.

Морфрост поднялся. Медленно. Тяжело. Словно каждое движение причиняло боль.

Он посмотрел на небо – серое, затянутое облаками, мёртвое. Закрыл глаза. Вздохнул – долго, прерывисто, словно собирался с силами.

Потом опустил взгляд на меня.

И я увидела решимость.

Абсолютную. Непоколебимую. Смертоносную.

– Прости, – прошептал он.

Он поднял руки – ладонями вверх. Закрыл глаза. Губы зашевелились, беззвучно формируя слова на языке, что я не знала. Древнем. Первозданном. Языке магии, что существовала до мира.

Воздух вокруг него задрожал.

Холод усилился – но не так, как раньше. Не яростно. Не жестоко. Тихо. Печально. Словно сама зима оплакивала что-то.

Свет начал стекать с его рук.

Серебристо-голубой, мерцающий, похожий на северное сияние. Он тёк, как вода, капал на землю, растекался лужами, светился. Это была его магия. Его сущность. Его жизнь.

Он отдавал её.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я попыталась пошевелиться, закричать, остановить его, но тело не слушалось. Только глаза двигались, смотрели на него, полные ужаса.

Морфрост открыл глаза. Посмотрел на меня. И улыбнулся – слабо, печально, нежно.

– Живи, – прошептал он. – За нас обоих.

Свет вспыхнул.

Ослепительный. Серебристый. Холодный.

Он залил всё – землю, небо, меня. Проник в грудь, туда, где торчала стрела, где рана зияла, где жизнь утекала.

Боль взорвалась.

Я закричала – но крика не было, только свет, только холод, только магия, что заливала меня, заполняла каждую клетку, каждый нерв, каждую каплю крови.