Но напряжение не ушло полностью – оно просто притаилось, готовое вспыхнуть снова.

Он выдохнул – протяжно, дрожаще, закрыл глаза на мгновение, прижался лбом к моему – осторожно, бережно, будто боялся причинить боль.

– Испугал меня, – прошептал он хрипло, и в голосе была боль, страх, что он не скрывал больше. – Когда шёл сюда… услышал его голос за дверью… увидел его усмешку, когда он выходил… подумал… подумал худшее.

Он отстранился – чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза.

– Больше так не делай, – попросил он приглушённо, но твёрдо. – Если кто-то угрожает, пугает, причиняет боль – зови меня. Сразу. Услышу. Всегда услышу.

Рука скользнула с моего плеча к лицу, большой палец вытер слезу, что я не заметила, как пролила.

– Обещай.

– Обещаю, – прошептала я, и голос дрожал.

Он кивнул, постепенно встал, протянул обе руки.

– Тогда пойдём, – произнёс он, и в голосе появилось что-то новое – решимость, смешанная с чем-то озорным. – Хватит сидеть здесь. Хватит думать о плохом. Хочу показать тебе кое-что.

Я моргнула, не понимая, смотрела на его руки, потом на лицо.

– Что? Куда? Сейчас?

Он усмехнулся – коротко, и в усмешке была та самая озорная искра.

– Сейчас. Прямо сейчас. Пока есть время.

Я взяла его руку, и он, не отпуская, повёл к двери, где на полу валялся свёрток – тот самый, что упал, когда он ворвался.

Наклонился, поднял одной рукой, развернул.

Тёплый меховой плащ с капюшоном – серо-голубого цвета, подбитый мягким белым мехом изнутри, тяжёлый, качественный.

И сапожки – кожаные, высокие, на меху, с завязками, явно женские.

Он протянул мне плащ.

– Надень. Быстро. Там, куда мы идём… холодно. Очень холодно. Твоё платье не спасёт. Не хочу, чтобы замёрзла.

Я взяла плащ – тяжёлый, пахнущий чем-то зимним, хвойным, его запахом, – накинула на плечи, застегнула, натянула капюшон.

Тепло окутало мгновенно, приятное, защитное, как объятие.

Села на край кровати, он опустился на колено передо мной, взял мою ногу осторожно, начал снимать лёгкие тапочки, что дали слуги, надел сапожок, зашнуровал быстро, умело.

Второй. Так же ловко.

Я смотрела на него – на склонённую голову, на белые волосы, что выбились из хвоста, падали на лоб, на сосредоточенное лицо, на то, как пальцы уже без перчаток завязывали шнурки.

Король Зимы. На коленях. Надевает мне обувь.

Он поднял голову, встретил мой взгляд, усмехнулся – мягко, тепло.

– Готова?

– Да, но… – я нахмурилась, и тревога кольнула. – Куда мы идём? Ты… ты хочешь украсть меня? Увезти подальше от Пограничья? Сбежать?

Шок, паника начали подниматься.

– Кейлан, я не могу! Договор! Верена! Если я уйду до заката третьего дня…

– Тихо, – оборвал он мягко, положив палец на мои губы. – Тихо, Элиза. Дыши.

Он убрал руку, взял моё лицо в ладони – бережно, заставляя смотреть на него.

– Я не ворую тебя навсегда, – произнёс он размеренно, чётко, чтобы каждое слово дошло. – Я украду тебя ровно на день. На несколько часов. И в полной сохранности верну обратно. До заката. Обещаю.

Пауза, взгляд стал серьёзнее.

– Я не буду нарушать ваш договор с Вереной. Не дам ей повода придраться, заявить, что ты не выполнила условия. Ты вернёшься. Вовремя. Целая. Невредимая.

Он отпустил моё лицо, выпрямился.

– Что касается покидания двора… – Усмехнулся холодно. – Верена была слишком самоуверенна, когда составляла условия. Она запретила тебе только две вещи: захотеть остаться после третьего дня и влюбиться в фейри.

Он начал перечислять, загибая пальцы:

– Ни слова о том, что ты не можешь покидать территорию двора. Ни слова о том, что не можешь путешествовать. Ни слова о том, с кем ты можешь или не можешь проводить время.

Усмешка стала шире, в глазах заплясали искры.

– Это её ошибка. Недосмотр. Или она не подумала, что я осмелюсь тебя увести прямо из-под её носа. А я не просто осмелюсь. Я уже сделал это.

Он протянул руку – открытую ладонь, приглашение.

– Так что да. Ты можешь уйти. На несколько часов. Со мной. И увидеть что-то прекрасное.

Голос стал мягче, тише:

– Туда, – произнёс он приглушённо, и в голосе была улыбка, – где я могу быть собой. Где никто не мешает. Где я хочу, чтобы ты увидела меня настоящего. Не короля. Просто… меня.

Пауза, взгляд стал уязвимее.

– Просто побыть. Со мной. Пока есть время.

Я смотрела на него продолжительно, и сердце колотилось. Открыла рот, чтобы ответить, но голос раздался раньше.

– Серьёзно, Морфрост?

Резкий. Холодный. Полный недоверия.

Мы оба обернулись.

Лис.

Стоял в дверном проёме – прислонившись к раме, руки скрещены на груди, поза расслабленная, но во взгляде читалось напряжение, подозрительность, что-то защитное.

Янтарные глаза смотрели на Морфроста – продолжительно, оценивающе, с вызовом.

– После всех ужасов, что ты творил, – продолжил он размеренно, и в голосе зазвенела сталь, – после всего, через что ты её протащил… ты предлагаешь ей сказочную прогулку?

Морфрост напрягся рядом со мной, плечи выпрямились, взгляд стал холоднее.

– Это не твоё дело, лис, – произнёс он ровно, но в голосе прозвучало предупреждение.

– Ещё как моё, – огрызнулся Лис, оттолкнулся от рамы, шагнул внутрь. – Её свобода – часть моего освобождения. Если она проиграет, останется здесь – я тоже останусь в ошейнике. Так что да, это моё дело.

Он повернулся ко мне, и взгляд стал мягче, обеспокоеннее, почти умоляющим.

– Элиза, – начал он приглушённо, но твёрдо, – не слушай его. Фейри всегда лгут. Даже когда говорят правду. Это наша природа. Это то, кем мы являемся.

Пауза, шагнул ближе.

– Ты помнишь, что он делал? – голос стал жёстче, требовательнее. – Как унижал тебя? Выставил на посмешище перед всеми? Как оскорблял, называл добычей, слабой смертной девчонкой?

Слова били, как пощёчины, возвращали воспоминания, что я пыталась забыть, оттеснить.

Лис не останавливался:

– Как ломал тебя? Ставил метки без согласия, вторгался в сны, нарушал границы, не спрашивая разрешения? Как гнал тебя по Пограничью, как добычу, охотился, преследовал, загонял?

Он остановился прямо передо мной, посмотрел в глаза – продолжительно, серьёзно.

– Ты забыла всё это? Так быстро? Потому что он улыбнулся?

Голос стал тише, почти шёпотом:

– Это манипуляция, Элиза. Классическая. Сначала ломают, потом склеивают. Заставляют чувствовать благодарность за малейшую доброту после жестокости. Это не симпатия. Это не забота. Это…

– Хватит.

Голос Морфроста – низкий, ледяной, смертельно приглушённый – разрезал воздух, как лезвие.

Лис замолчал, но не отступил, не отвёл взгляд.

Морфрост сделал шаг вперёд – размеренный, угрожающий, холод вокруг него сгустился, иней вспыхнул на полу под сапогами.

– Ты переходишь границы, лис, – произнёс он приглушённо, и каждое слово было обледенелым. – Я позволил тебе многое. Твою дерзость. Твоё вмешательство. Твою защиту её. Но это… это слишком.

– Почему? – огрызнулся Лис, не отступая ни на сантиметр. – Потому что я говорю правду? Потому что напоминаю ей, кем ты был с ней? Что ты делал?

– Потому что ты не знаешь всего, – прорычал Морфрост, и голос сорвался, дрожал. – Ты не видел. Не понимаешь.

– Тогда объясни! – Лис шагнул ближе, янтарные глаза вспыхнули. – Объясни ей! Почему ты преследовал? Почему ломал? Почему унижал? Дай хоть одну причину, одно оправдание!

Тишина повисла тяжёлая, звенящая.

Морфрост стоял, сжав кулаки, челюсти напряжены, дыхание тяжёлое.

Я смотрела на него – ждала, надеялась услышать ответ, объяснение, что-то, что имело бы смысл.

Но он молчал.

Просто смотрел в сторону, не на меня, не на Лиса, куда-то вдаль, и на лице боролись эмоции – гнев, боль, вина, что он не хотел показывать.

– Не могу, – выдохнул он наконец хрипло. – Не сейчас. Не… не так.

Лис рассмеялся – горько, без веселья.