Я протягиваю руку в пустоту.

— Ты настоящий?

Его сильная рука тянется сквозь туман между нами, и я хватаю его истерзанную ладонь, сжимая изо всех сил, ощущая мозоли, жизненное тепло и твёрдые кости.

— Да, женщина. — Он тихо смеется. — Весьма настоящий. Ты же не думаешь, что эта кучка уродов сможет нас разлучить, правда?

— Судьбы, как ты выбрался?

Мерк наклоняется вперед, его лицо вырисовывается из тумана, призрак становится реальным. Чёрно-белые глаза ищут мои, и когда они встречаются, его усмешка такая же высокомерная, как всегда.

И как океан, такая же красивая, незабываемая.

— Я просто сказал себе, что найду на вершине твоего дружка Тэйла и смогу поквитаться с ним. Мотивация была более чем достойной.

Я качаю головой, когда тоже наклоняюсь из седла. Мерк встречает меня на полпути, наши губы касаются друг друга, прежде чем наши лошади начинают ерзать, и контакт прерывается.

— Это было не так уж сложно, да? — выдыхаю я.

— Пауки или признание? — отвечает он сухо.

Мерк всматривается в туман, закрывая тем самым дверь перед этим диалогом. Но моё сердце поет по многим причинам, и мне плевать.

— Я думаю, твой компас сейчас пригодится, — говорит он. — Мы заплутали… и если мы хоть немного выглянем из этой завесы, нас тотчас встретят пауки.

Прежде чем он заканчивает, я уже снимаю свой рюкзак и ищу инструмент. Когда моя рука нащупывает футляр, пронизывающая грусть заставляет меня обернуться и посмотреть назад… не то чтобы я действительно видела, откуда мы пришли.

В голову приходит мысль, что я потеряла монеты Мар. Мне пришлось их сбросить, чтобы достать хрустальный нож.

Дело не в их ценности… причина в том, что они представляли: её последняя просьба, её попытка позаботиться обо мне, её доброта в ответ на мою собственную. Я чувствую, будто оставила её позади в тех руинах с восьминогими хищниками, хотя она уже умерла.

— Что случилось? — требует Мерк.

— Ничего, прости.

Как только я держу компас в ладони, его крышка открывается сама, и карта выскакивает ко мне. Она снова поворачивается, ориентиры, которые я теперь легко узнаю, располагаются в другом положении. Немедленно стрелка и направления начинают вращаться в обратную сторону.

Вращение, вращение… и вращение…

Пока стрелка крутится, я беспокоюсь, что моя дезориентация передалась навигатору. Или, может быть, туман сам по себе достаточно силен для этого.

— Ничего не видно? — спрашивает Мерк. Когда я не отвечаю, он ругается.

Я чувствую ту же самую фрустрацию…

Остановка происходит не с резким завершением, как раньше, а скорее с плавным замедлением, стрелка указывая назад.

Я оборачиваюсь и смотрю через круп Лаванте, и каждый инстинкт внутри меня говорит, что это неправильный путь. Что он приведет нас обратно к руинам и к нашей смерти.

Я снова смотрю вниз, на случай если компас покажет что-то другое. Увы, и я пытаюсь найти уверенность в том, что направления указывают на юг и немного на запад, как и прежде.

— Что он тебе показывает? — кашляет Мерк, словно соль осела у него в горле. — Куда…

— Туда. — Я указываю за спину. — Но… только вперёд, ни шагу назад, так что это кажется неправильным.

— «Назад» — понятие относительное, — отвечает он, разворачивая своего коня. — И компас привел нас к воде… кроме того, какие ещё варианты?

Лаванте поворачивает свою большую задницу, словно его раздражает пауза.

— Верно, — шепчу я, убирая компас.

Я не совсем уверена, с чем именно соглашаюсь, но вот мы идем, сквозь туман и дерущиеся инфернальные ветки. Когда холод проникает в мои кости, я благодарна за красную фетровую юбку. Она действительно служит отличным плащом, особенно когда мои руки вылезают через карманные отверстия.

Предсказуемо, я чувствую, что мы идем вечно, и мне кажется, что время, как и наше собственное чувство направления, а также способность компаса видеть, запутались. Мой мозг продолжает кричать, что мы идем не туда, и я клянусь, что снова ощущаю натяжение паутины вокруг себя.

Тем не менее, я продолжаю идти, будучи слепой, и параллель с дорогой судьбы в жизни человека становится неотвратимой…

Впереди мерцает свет.

Иного мира, словно что-то волшебное приближается к нам.

Наверняка зло не может быть золотым на фоне тумана.

— Пусти меня первым, — говорит Мерк.

— Нет, мы идем вместе.

— Почему ты не слушаешь…

— Ты знаешь не больше меня что там…

— …когда у нас нет понятия что там…

— …так что нам стоит обоим выяснить…

Мы спорим, пока туман не исчезает так же резко, как мы с Лаванте в него погрузились, словно он — сплошная завеса, из-за которой мы выходим.

Лошади останавливаются без команды. Впрочем, учитывая то, что впереди, дальше идти некуда. Горный хребет действительно изогнулся к океану, как и показывала карта Мерка, но то, что мы видим, не было на его пергаменте.

Эти ворота — самые большие и укрепленные из всех, что я видела, и, как полупрозрачный барьер, который Лалах смогла разрушить, они надежно закрывают огромную щель между двумя заостренными возвышениями: поднимаясь от травяного грунта до самого неба, боковые части запираются в каждом уголке прохода, вырезанном в чёрно-коричневых шпилях. А створки с петлями замыкаются на огромном вертикальном столбе.

Всё это покрыто конденсатом, словно перед нами живое существо, которое в поту пытается держать створки закрытыми.

— Довольно впечатляющая конструкция, — замечает Мерк. — Зачем использовать доски, когда можно взять ствол?

И тогда я замечаю, из чего сделаны ворота. Целый лес был срублен и связан, бесчисленные ободранные стволы выстроены горизонтально и уложены в десятки рядов. Закрепленные раствором и большими металлическими стяжками, они образуют дверцу клетки, которая запирает всё, что находится по ту сторону.

Но затем я оборачиваюсь и понимаю, что, скорее всего, они просто удерживают от проникновения то, откуда мы пришли… удерживают на славу.

— Там есть петли, — подгоняет свою лошадь Мерк. — Значит, они открываются. Или открывались когда-то.

Свидетельством возраста ворот служат потемнения на обнаженной, обветренной древесине, вызванные солью в воздухе, разъедающей металлические хомуты. Течение времени также видно в мусоре, скопившемся у основания… что-то вроде опилок? Возможно, кора не была просто счищена, она сама отпала, износ за многие годы разрушал древесную оболочку, возвращая её обратно в почву, которая некогда питала корни самой её сути.

Я позволяю Лаванте бродить самостоятельно, и, как и следовало ожидать, он наклоняет голову и подозрительно пробует траву. Какой бы ни был этот вкус, зеленые травинки проходят проверку: конь начинает с увлечением жевать, ставя одну ногу перед другой, прокладывая путь всё ближе и ближе к тому новому, что нам предстоит преодолеть.

Усталость не подкрадывается ко мне, а прыгает в тело с размаху.

Когда моя голова запрокидывается назад, я изучаю небо. Та звезда всё ещё на небосводе, горит ярче, чем когда-либо, нависает как предзнаменование, и учитывая, как идут дела, я точно знаю — это плохие новости.

И тогда я наконец-то вижу вершину ворот. Над проемом тянется парапет, словно строители знали: с таким весом требуются дополнительные укрепления не только по бокам и в центре, но и вдоль всей высоты. Это также отличная оборонительная позиция.

Мерк оборачивается ко мне.

— Нет колокола для вызова.

— Не знаю, рады ли гостям с этой стороны.

— Можно ли их винить за это…

Звук раздается как гром, только с металлическим отголоском.

Одна половина ворот начинает вибрировать так сильно, что дождь срывается со стволов деревьев, капли падают мне на лицо и волосы, даже когда Лаванте отступает назад. В тот момент, когда я думаю, что металлические обода вот-вот лопнут, и лес обрушится на нас, начинается землетрясение.

Лаванте подпрыгивает, чтобы удержаться на месте, но реакция лошади Мерка совершенно противоположная. Она вскидывает голову и пытается рвануть вперед, заставляя Мерка углубиться в стремя и бороться за управление уздечкой…