Поэтому мой взгляд снова возвращается к мужчине, с жадностью, которую я не хочу признавать. В свете факелов ноги и одежда Мерка чисты от крови двух цветов, так что я догадываюсь, что он тщательно вымылся. И пока он следит за тем, что готовит, черты его худого, агрессивного лица остаются отстраненными, его взгляд сосредоточен на том, что он делает, хотя я подозреваю, что его мысли далеко отсюда.

Я изучаю шрам на его глазу. Куда ушли его мысли в этот уединенный момент? К его семье, кем бы они ни были? К женщине, которую он когда-то знал и любил? К детям, по которым сильно скучает?

К жене, о которой он заботится, выполняя жестокие задания за плату?

Когда неуместная ревность вонзается в мой пустой живот, я поднимаю свою гудящую голову…

— Очнулась.

Его голос, низкий и глубокий, полон гравия. И затем Мерк поворачивает голову и смотрит на меня. Я стараюсь сосредоточиться на его горле, чувствую, что его глаза чуть прикрыты и вижу, как его губы сжимаются в напряженную линию.

При иных обстоятельствах я бы спросила его, что не так. Но сейчас это был бы длинный список и слишком очевидный.

— Нам нужно съесть как можно больше от этого зверя. — Он снова устремляет взгляд на мясо. — Сколько сможешь впихнуть в себя. И мы не сможем взять хлеб с собой в воду, так что съедим и его.

Я сажусь, и туннель закручивается, как нос корабля. Выставив ладонь, я упираюсь, чтобы не упасть обратно. Мысль о том, чтобы проглотить что-то, кроме воздуха, заставляет мою глотку сжаться до рвоты.

— Мы подождем до рассвета. — Мерк поворачивает широкое лезвие, чтобы осмотреть своё блюдо. — В темноте я не смог найти путь через завал. Дневной свет покажет дорогу. Если она вообще есть.

Не удовлетворенный видом мяса, он возвращает меч к факелу, и шипение возобновляется.

— Ты неплохо справилась, — бурчит он. — Со своим лезвием.

Максимум от благодарности за то, что я спасла ему жизнь. Я приму и это.

— Пожалуйста.

— Я почистил и наточил его для тебя. — Он кивает в сторону моих ног. — Эта кроха сделана на совесть рукой мастера.

В пределах досягаемости нож сверкает как драгоценный камень, и мои пальцы дрожат, когда я поднимаю знакомый предмет. Мерк умудрился избавить его от тусклого и грязного состояния, в котором он всегда находился, теперь каждая его часть сверкает, как новая.

Откашлявшись, я хрипло говорю:

— Я нашла его на деревенской площади. После приезжей ярмарки, пару лет назад.

— Кто-то всё ещё скучает по этому предмету, скажу я тебе. Из качественной стали, а рукоять выточена из элайта.

— Я даже не знаю, что это за дерево.

— Оно растет в северных землях. — Его лицо кажется более мягким. Или я снова вот-вот потеряю сознание? — Эти деревья — единственное, что произрастает на горных склонах. Они маленькие, их стволы искривлены, но ветви всегда прямые. Чтобы добраться до них, нужно подняться в гору, и когда ты окажешься в зоне досягаемости, раглы откроют на тебя охоту, потому что они гнездятся в элайтах.

— Что такое раглы?

— Птицы-падальщики. — Мерк качает головой. — Размахом крыльев с мою руку. Пока ты с ними сражаешься, колючая ветвь, которую ты хочешь срубить, тоже будет бороться с тобой. Эти уродливые деревья растут в плотных узлах по дюжине и более, и они ревниво держатся за свои ветви и стволы… и не без оснований. Их древесина почти так же прочная, как и то, из чего сделан этот нож.

Оцениваю свою находку. Я всегда считала, что ножик выбросили за ненадобностью, а Мерк заключает:

— Но если ты одержишь верх в своем начинании, наградой станет рукоятка маленького ножа, которая никогда не сгниет и сохраняет сцепление с рукой даже во влажном состоянии.

— Значит, ты бывал на севере?

Долгая пауза.

— Я там родился. Очень давно.

Трудно представить его молодым парнем, который только набирает рост и статность, ещё труднее — мальчиком. А увидеть его младенцем, завернутым в пеленки, с широко распахнутыми невинными глазками и носиком-кнопкой — совершенно невозможно.

— Там до сих пор живет твоя семья? — спрашиваю я.

Мерк резко качает головой, вновь сосредотачиваясь на мясе, но задумчивый взгляд остается на его профиле.

— Кажется, ты скучаешь по тем местам, — тихо произношу я.

Он снова закрывается, губы плотно сжимаются, глаза сужаются на нашей еде.

— Скорбеть о чем-то — напрасная трата усилий. О людях, местах, вещах. Вокруг достаточно тюрем, в которые ты не вписываешься добровольно. Незачем добавлять чувства в этот список.

Вспоминаю о своей норе под лестницей, и хочу ощутить тонкий аромат своих трав, положить голову на свертки своих плащей и уснуть под звуки шагов, поднимающихся вверх и вниз по скрипучим деревянным ступенькам. Тоска, которую я испытываю, так сильна, что становится больно, и у меня есть предчувствие, что Мерк может быть прав. После событий этой ночи размышления о том, от чего я была вынуждена бежать, кажутся мучительной тратой времени.

Я не могу вынести мыслей о том, что сотворили с Мар.

Представляя себе последний взгляд на мистера Льюиса, мой разум возвращается к его откровениям в произвольном порядке, как будто мои мысли кружат вокруг чего-то, оставленного на произвол судьбы. Затем мои глаза перемещаются к моему плащу и рюкзаку. Они лежат там, где я их оставила…

— Вот.

Плоская поверхность меча движется в мою сторону, и я отскакиваю назад.

— Ты действительно думаешь, что я собираюсь причинить тебе вред? — бормочет Мерк.

Кажется, бессмысленно отвечать, что я просто была удивлена. Мужчина явно жаждет спора.

— Используй свой нож, — приказывает он. — Слишком горячо для пальцев.

Следуя его указаниям, я ощущаю нечто интимное, когда лезвие встречается с его, пока я накалываю то, что Мерк мне предлагает. Но затем у меня возникает проблема. За всю свою жизнь я ела всего четыре вещи: зелень, которую мистер Льюис выращивает в своем саду за стеной, молоко, которое ежедневно доставлял мистер Кэвениш, хлеб, который был основным продуктом для продажных женщин в «Перчатке», и груши с деревьев, растущих на южном берегу рва.

Отчасти причина моего ограниченного рациона была экономической. Я находилась на дне социальной иерархии и была очень бедна. Любые деликатесы вроде мяса, сладостей или экзотических блюд, которые путники приносили на рынок, попадали в желудки тех, кто мог себе это позволить, и меня никогда не приглашали за такие столы. Другая часть была практической. Если мои знания о травах чему-то меня научили, так это тому, что эксперименты с растениями могут быть опасными. То, что фрукт или овощ прорастает и созревает на солнце, вовсе не означает, что он безопасен; а если я ошибусь? Никто не помог бы мне, если бы я отравилась поганым грибом или корешком.

— Есть проблема? — спрашивает Мерк.

— Я никогда не ела мясо.

— Ты лжешь…

— Это правда. Кто бы стал тратить его на меня?

Понюхав ещё парящий кусок, я удивляюсь, что у меня текут слюнки и живот урчит от аромата. С пронзительным предвкушением я подношу мясо ко рту…

Но льняная накидка мешает.

— Покажи мне себя, — его голос звучит отстраненно. — Учитывая наше соглашение. Или мне напомнить, что я получаю в ответ за свои усилия ради тебя?

Я поворачиваюсь так, чтобы поднять накидку и засунуть нож под ткань. Никогда ещё я не радовалась так сильно тому, что моё лицо скрыто. Хотя, возможно, я так сильно краснею, что из-под маски пробивается красный свет.

— Никаких поцелуев, — вырывается у меня.

— Это не входило в нашу…

— Продажные женщины не целуются с клиентами.

Он тихо посмеивается.

— Это, моя дорогая, не правда.

Меня шокирует мысль о том, что он платил женщинам раньше. С другой стороны, было бы лучше, если бы он нашел настоящую любовь и никогда не изменял, храня ей верность? И почему, черт возьми, меня волнуют его любовные связи?

— Саллае Мэй никогда не целовала клиентов, — отпарываю я. — Ни одна из женщин в «Перчатке» этого не делает.