Это не Громвальд.

Но тогда что? Неужели… землетрясение? Господи, только этого мне не хватало!

Я выбегаю из кабинета в темный, как склеп, коридор. Из других кабинетов тоже выбегают перепуганные преподаватели. Мы все вместе высыпаем на улицу, под темное, беззвездное небо.

— Камилла! — я вижу бледное знакомое лицо в толпе. — Что это было?!

— Я… я надеюсь, это не то, о чем я думаю, госпожа ректор, — шепчет она, и ее зубы стучат от страха.

— А о чем ты думаешь?.

Но она не отвечает.

Она срывается с места и бежит куда-то за главный корпус. Недолго думая, я бросаюсь за ней. Мое сердце колотится где-то в горле, предчувствуя нечто ужасное.

Мы забегаем в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний двор.

Камилла резко останавливается и издает тихий, сдавленный стон.

Я подбегаю и смотрю туда же, куда смотрит она.

И чувствую, как у меня подкашиваются ноги.

Уж лучше бы это были очередные разборки Громвальда, чем ЭТО!

Я смотрю на расколотый, огромный дымящийся кристалл, и в голове всплывает воспоминание. Всего несколько дней назад я стояла на этом самом месте с Камиллой, которая с грустью и безысходностью показывала мне его. Огромный кристалл, который как магическое сердце, пита это это место силой и защитой.

А сейчас… сейчас это сердце было разбито. Буквально.

По самому центру кристалла, от верхушки до основания, шла глубокая, уродливая трещина, похожая на незаживающую рану.

Свет внутри почти угас. Кристалл больше не сиял, а слабо, прерывисто пульсировал, как сердце в агонии, и с каждой пульсацией становился все тусклее.

К горлу подкатывает горький ком. Хочется сесть на землю и зарыдать.

От бессилия, от отчаяния, от этой чудовищной, всепоглощающей несправедливости.

Вокруг меня раздаются сдавленные всхлипы, испуганные охи, гневные выкрики.

Конец.

Вот теперь, кажется, точно все. Мы этого боялись, и это случилось.

— Госпожа ректор… — Камилла поворачивается ко мне, ее лицо – белая, как мел, маска ужаса. — Что… что нам теперь делать?

Она смотрит на меня с отчаянной надеждой.

Все смотрят. ждут, что я, их новый ректор, сейчас что-то скажу. Что-то мудрое. Что-то обнадёживающее.

А я не знаю.

Я стою, и в голове у меня – абсолютная, звенящая пустота.

Ладно бюджет, ладно долги и махинации Диареллы. Там я могла действовать по аналогии со своим прошлым миром, опираясь на свой опыт руководителя. Но это… это чистая, незамутненная магия. Терра инкогнита. Я в этом не понимаю ровным счетом ничего.

Единственное, что я знаю – это то, что сказал Райнер: кристалл нужно менять. А чтобы его поменять, нужны деньги. Деньги, которых у нас нет, и которые мы получим, только если докажем Рокхарту, что наработки Райнера действительно работают.

На меня смотрят десятки глаз – испуганные, вопрошающие, полные надежды.

И впервые за все это время у меня нет для них ни одного ответа.

Ни одного плана. Ни одной ободряющей фразы.

Паника ледяными тисками сжимает горло. Я молчу, беспомощно глядя на них, и чувствую, как мой с таким трудом заработанный авторитет тает, как дым.

И в этот самый момент, раздается зычный, командирский бас Громвальда.

— А ну, расходись! — он, как ледокол, проходит сквозь толпу преподавателей. — Чего столпились? Представление окончено! Завтра выходите на работу как ни в чем не бывало. Мы с госпожой ректором оценим ущерб и решим все проблемы.

Его уверенный, рявкающий тон действует на паникующую толпу, как ушат холодной воды.

Преподаватели вздрагивают, начинают переглядываться.

— Давайте, шевелитесь! — продолжает командовать Громвальд. — У вас дел что ли нет?

Я вижу скепсис на их лицах – они прекрасно понимают, что «решить проблемы» при таком ущербе невозможно. Но грубая, простая уверенность Громвальда действует на них успокаивающе и преподаватели действительно начинают расходиться.

Когда последний преподаватель скрывается в темноте, я поворачиваюсь к Громвальду. Внутренняя дрожь все еще не унимается, но я заставляю себя говорить ровно.

— Громвальд. Спасибо вам огромное. Я запаниковала и не смогла…

Но он лишь отмахивается, даже не давая мне договорить.

— Ерунда. Я просто разогнал панику, — бурчит он. — Но это временная мера. Если к утру мы ничего не придумаем, паника вернется. Причем, с удвоенной силой.

— А… можно что-то придумать? — с отчаянной надеждой спрашиваю я, глядя на дымящиеся останки кристалла.

Громвальд хмуро смотрит на кристалл, его лицо сосредоточенно и серьезно.

— Надо посмотреть.

— Я помогу, — тут же отзывается Райнер, который до этого молча стоял рядом. Он подходит к Громвальду, и эти двое – огромный, как скала, воитель и хрупкий, интеллигентный ученый – смотрятся вместе до смешного странно. — Я кое-что понимаю в структуре энергокристаллов.

Они оба поворачиваются ко мне.

— Госпожа ректор, идите отдыхать, — говорит Громвальд. — Здесь вы нам все равно не поможете.

— Он прав, — поддакивает Райнер. — Вам нужно набраться сил. Завтра будет тяжелый день.

Они оба говорят правильные, логичные вещи. Я действительно ничего не понимаю в ремонте магических реакторов. Я буду здесь только мешаться.

Но… как я могу уйти?

Бросить их здесь одних, разбираться с последствиями катастрофы, пока я буду спать в теплой постели?

«Капитан последним покидает тонущий корабль», — мелькает у меня в голове дурацкая фраза из какого-то старого фильма.

— Я останусь, — твердо говорю я. — Если не смогу помочь делом, то хотя бы принесу вам горячего чая.

Громвальд смотрит на меня с удивлением, а потом в его суровых глазах мелькает что-то похожее на уважение. Он молча кивает.

— Я тоже останусь, — тихо говорит Камилла, вставая рядом со мной.

Мужчины, переглянувшись, приступают к работе. Они зажигают несколько магических фонарей, которые заливают двор холодным, резким светом.

Начинается какая-то непонятная мне магия – они чертят в воздухе светящиеся диаграммы, шепчут заклинания, осторожно трогают осколки кристалла длинными щупами.

— Госпожа Анна, что же теперь будет? — шепчет Камилла, и ее голос дрожит на грани истерики. — Академию закроют? Нас всех выгонят? Это конец?

Я обнимаю ее за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Тихо, Камилла, тихо, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее, хотя у самой внутри все холодеет от страха. — Ничего не кончено. Все будет хорошо. Недавно мы добились огромного успеха у господина Рокхарта. Мы почти убедили его стать нашим спонсором. Еще немного, еще один рывок. Как только мы получим деньги, мы тут же закажем новый кристалл и все починим.

— Но времени до инспекции все меньше и меньше! — всхлипывает она. — Мы успеем?

— Мы должны успеть, — твердо говорю я, глядя на двух мужчин, склонившихся над остатками кристалла. — Другого выбора у нас нет.

«Вот только выбора нет не столько «у нас», — с горечью думаю я, — «сколько лично у меня».

Для них на кону – работа, будущее академии. Для меня – моя собственная свобода и, возможно, жизнь.

Мы стоим так несколько часов.

Ночь становится глубже, холоднее. Мы с Камиллой приносим горячего чая и пледы.

Мы кутаемся в них, сидя на холодных камнях, и наблюдаем за тихой, сосредоточенной работой двух мужчин.

Время тянется, как густая смола. От слабого, агонизирующего мерцания осколков и запаха озона начинает болеть голова.

Наконец, в какой-то момент, Громвальд и Райнер подходят к нам. Их лица – серые от усталости и безнадеги.

— Все плохо, госпожа ректор, — говорит Громвальд без всяких предисловий. Его голос звучит глухо и тяжело. — Он мертв. Сердцевина расколота, питание разрушено. Починить это невозможно. Только менять.

Я слушаю его, и крошечный, глупый огонек надежды, который все это время теплился у меня в душе, гаснет. Окончательно.