Лопата одного из рабочих с глухим стуком ударяется обо что-то твердое. Они начинают копать вокруг и вскоре натыкаются на остатки какой-то старой каменной кладки.

— Что это? — удивляюсь я.

— А, это… — Громвальд чешет в затылке. — Старый тренировочный полигон. Маленький, для индивидуальных занятий. Его еще при Розвелле закрыли за ненадобностью и засыпали. Прямо перед его уходом.

Но чем больше рабочие расчищают площадку, тем больше мрачнеют их лица. Под слоем земли и щебня они находят не просто старый фундамент.

Они находят обломки.

Обугленные, оплавленные, все еще слабо фонящие остаточной магией. Обломки какого-то сложного, мощного артефакта.

Я смотрю на них, и ледяные пальцы страха снова сжимают мое сердце.

Райнер, которого мы тут же позвали, несколько часов возится с обломками. А потом выносит вердикт, от которого у меня темнеет в глазах.

— Это… это один из тех самых артефактов, что пропали год назад. Один из тех, в краже которых обвинили Розвелла.

Мы все в шоке.

Как он мог здесь оказаться? Засыпанный землей, на заброшенном полигоне?

Я инициирую внутреннее расследование. Мы допрашиваем всех, кто работал в академии во времена Розвелла. Но никто ничего не знает.

Все помнят только, что полигон закрыли, а потом ректора обвинили в краже.

Но когда рабочие начинают более тщательно разбирать завалы, они находят кое-что еще.

В одной из стен, в потайной нише, спрятанной за обвалившейся кладкой, лежит небольшой, обтянутый кожей ларец.

Я открываю его дрожащими руками. А внутри, на подушечке из выцветшего бархата, лежит… дневник.

Личный дневник мистера Розвелла, в котором описываются его последние дни ректорства академии Чернолесья.  

Я держу в руках этот старый, пахнущий пылью и сыростью ларец, и у меня дрожат пальцы.

Рядом, затаив дыхание, стоят Эдгар, Громвальд и Кирсан, который, услышав о странной находке, тоже пришел посмотреть.

Вся суета стройки, стук молотков, крики рабочих – все это отходит на второй план.

Я осторожно открываю дневник.

Страницы пожелтели, чернила во многих местах — особенно, на первых страницах, заметно поблекли, но в целом он выглядит почти новым.

Не говоря ни слова, я листаю этот дневник. Сначала – обычные записи. Расписания, встречи, напоминания о делах, заметки о преподавателях. Но потом… я нахожу самое главное.

— Сегодня – великий день! – читаю я вслух, и мой голос дрожит в наступившей тишине. – Совет, наконец, прислал нам артефакты! Целый комплект. Особенно – «Резонансное Ядро», которое способно наделять артефакты дополнительными магическими свойствами помимо тех, что были получены при зачаровании. Мои мальчики, моя гордость, – он явно перечисляет несколько имен, по всей видимости студентов, но прочитать их невозможно, они все замазаны, – они на пороге открытия, которое перевернет само понятие артефакторики! Наконец-то мы можем с помощью “Резонансного ядра” попробовать создать артефакт, который будет генерировать магию, основываясь на эманациях самого владельца! Это самая настоящая революция! Если все получится, отпадет необходимость в этих громоздких энергокристаллах! Изменится сам принцип потребления магии!

Я переворачиваю несколько страниц. Восторженный тон сменяется тревожным.

— Неожиданно мы столкнулись с проблемой. Главный артефакт, «Резонансное ядро»… он… он чудовищен. Сегодня во время эксперимента мы случайно активировали его вторичную функцию. Он не просто наделяет артефакты дополнительными свойствами. Он их… искажает. Искажает самую энергию, из которой состоит артефакт. При определенных, до смешного простых, условиях… “Резонансное ядро” превращается в оружие. Причем, в оружие абсолютное, которое просто нельзя заблокировать. Ни один щит, ни одно контрзаклятие, ни один защитный контур не в силах его остановить. При желании, оно может уничтожить все.

Я поднимаю испуганный взгляд на своих спутников.

Лицо Эдгара каменеет. Громвальд и Кирсан мрачно переглядываются.

— Я немедленно отправил срочное донесение во дворец. Это знание не должно покинуть стен академии. Оно должно быть уничтожено или взято под строжайший контроль.

Я чувствую, как по спине бежит холодок. Я переворачиваю страницу.

— …прошло три дня. Ответа нет. Тишина. Мне страшно. Они не могли не получить мое донесение. Почему они молчат?

Следующая запись рваная, торопливая, буквы пляшут, чернила размазаны.

— …они здесь. Кто бы это ни был, но они появились ночью. Они прошли сквозь мой барьер, сквозь лучшую защиту, которую я когда-либо создавал! Так легко, будто ее и не было! После чего они первым делом украли артефакты. Все, кроме одного. Они думали, что «Резонансное Ядро» было среди них, но они просчитались. Я спрятал его. А сразу после ограбления я отправил еще одно письмо во дворец и в Совет. И снова – тишина.

Я сглатываю ком в горле. Я почти вижу его – отчаявшегося, загнанного в угол человека.

— Мне страшно, — читаю я дальше, и почерк Розвелла становится почти отчаянным. — Молчание дворца пугает меня больше, чем ночные визитеры. Я боюсь, что кто-то во дворце мог перехватить мое письмо теперь хочет заполучить это оружие. Я боюсь, что моя академия, мои студенты – находятся под ударом. Однако, я допустить, чтобы эта чудовищная сила попала не в те руки, я тоже не могу. Поэтому я принял решение. Мы с моими мальчиками, разработали дестабилизирующее заклинание. Мы уничтожим «Резонансное Ядро». Сделаем так, чтобы его невозможно было восстановить.

Я смотрю на оплавленные, мертвые обломки в котловане. Так вот оно что…

— После того как мы превратим артефакт в бесполезный, оплавленный кусок металла, я распущу свою группу. Я отправлю ребят так далеко, как это только возможно, в безопасные места, под чужими именами. Они – единственные, кто знает правду. А я… я останусь. Я засыплю этот полигон и возьму всю вину на себя. Пусть меня обвиняют в краже. Пусть меня считают предателем. Это лучше, чем то, что может случиться, если правда выйдет наружу.

Я замолкаю.

В горле пересыхает, руки дрожат, по спине катятся ледяные градины пота.

Осталась последняя страница. Крошечный хвостик — всего пара предложений, который после всего прочитанного выглядят как прощание.

Оттого мне еще тяжелее переходить к ним.

— Я оставляю этот дневник, оставляю эти записи надеясь, что когда его обнаружат, на троне уже не будет сидеть род Альмериан. Если это случилось, если мир изменился, я прошу, обнародуйте его, расскажитен людям правду. Восстановите мое имя хотя бы посмертно. Но если власть все та же… сожгите этот дневник и забудьте обо всем, что я написал. Иначе вам тоже будет угрожать опасность…

Я закрываю дневник, и меня трясет.

Какая чудовищная, какая трагическая история. Этот человек, мистер Розвелл, пожертвовал всем – своей карьерой, своим именем, своей честью – чтобы спасти этот мир от абсолютного оружия.

Я смотрю на мужчин, стоящих рядом.

Они в таком же шоке, как и я.

Громвальд вообще неверящим взглядом смотрит на останки полигона, и по его суровому лицу текут слезы.

— Я… я ничего не знал, — шепчет он, и его голос срывается. — Я работал с ним… и ничего не знал…

— К сожалению, — кладу руку на его огромное плечо я, — как ты можешь заметить, никто не знал. Он хранил все это в строжайшей тайне.

— И в этом весь он… — глухо говорит Эдгар.

Я перевожу на него взгляд и леденею. Лицо Эдгара искажено дикой яростью. Он сжимает кулаки так, что хрустят костяшки.

— Я знал! — тихо рычит он, но от его голоса, кажется, содрогаются камни. — Я с самого начала знал, что это подстава! Что Розвелл не мог их украсть! Но он исчез! Испарился! Я сбился с ног, пытаясь найти хоть какой-то след! Но он словно растворился в воздухе!

Я смотрю на его суровое лицо, на то, как ходят желваки на его скулах, и понимаю, что Розвелл был не просто его другом. Розвелл был частью его прошлого, частью той академии, которую они оба любили.