Деньги. Власть. Возможность.

Это логично.

Это предсказуемо.

Но что сделала она, когда вернулась?

Потому что эта безумная, дерзкая женщина не просто отказалась его увольнять. Она посмотрела мне в глаза своим ясным, огненным взглядом и потребовала… чтобы я дал ему еще один шанс!

Анна притащила какие-то старые, пыльные бумажки, тыкала в них пальцем, говорила о саботаже, о заговоре… Она вела себя так, будто не она просит у меня милостыню, а защищает этого недоноска в суде!

Но не это самое возмутительное. А то, что она… сделала потом.То, от чего я едва сдержался, чтобы не выплеснуть наружу свою ярость.

Эдгар

В тот момент Анна Тьери обвинила МОИХ людей!

Эта женщина, этот ректор-однодневка, посмела прийти в мой дом и заявить, что мои люди – предатели!

Какая наглость! Какое вопиющее, несусветное невежество!

Да, я признаю, те записки от Гилберта, что она показала, выглядели… странно.

Я не помню, чтобы давал распоряжение заменять гномьи руны на дешевые аналоги. Но это ничего не меняет! Валериан – профан, который доказал свою некомпетентность.

Именно его неумение работать и подстраиваться под производство привели к катастрофе! И даже если кто-то из моих людей действительно допустил ошибку, действовал по обстоятельствам, проявил излишнюю инициативу – это не отменяет вины главного Валериана!

Невозможно намеренно подстроить все так, чтобы я понес такие колоссальные убытки! Для этого потребовался бы серьезный, многоуровневый заговор. А я отказываюсь верить, что мои люди на такое способны.

Особенно Гилберт.

Гилберт – сын моего старого управляющего, человека, который был мне предан до последнего вздоха, который закрыл меня своим телом во время нападения на караван много лет назад.

Я взял этого мальчишку под свое крыло, воспитал его, обучил, сделал своей правой рукой. Он никогда не предаст меня. Никогда. Он – часть моей стаи, моей семьи.

А эта женщина… она смеет обвинять его, основываясь на паре пожелтевших пергаментов и словах мошенника!

Моим первым желанием было вышвырнуть ее вон.

Схватить за тонкую руку, вытолкать за дверь и приказать страже больше никогда не пускать ее на порог моего дома. Пусть барахтается в своей разваливающейся академии и ждет своего позорного конца!

Но потом… потом она сделала то, чего я никак не ожидал.

Она пошла дальше.

Она поставила на кон свою свободу, чтобы я позволил ей повторить этот провальный эксперимент.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую фигурку с горящими глазами, и пытался сломить ее. Я бросил ей в лицо предложение о рабском труде в моих шахтах. Я ждал, что она отшатнется, испугается, расплачется. Любая другая на ее месте уже молила бы о пощаде.

Но Анна даже бровью не повела.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни тени страха. Только стальная, несгибаемая решимость.

Она согласилась. Согласилась на каторгу в случае провала.

И в этот момент я увидел в ней не просто капризную женщину, по непонятным причинам поставленную руководить академией.

Я увидел в ней нечто большее.

Несломленную волю. Абсолютную, почти безумную веру в свою правоту, в своих людей.

В ней горело такое яркое, горячее пламя, какого я не помню уже очень давно.

Анна не просила, не умоляла.

Она заключала сделку.

На равных.

И я…

Я не смог ей отказать.

Я, Эдгар Рокхарт, который привык ломать собеседников и гнуть под себя целые территории, не смог отказать одной-единственной женщине в ее безумной, самоубийственной просьбе.

Почему?

Я беру в руки оставленную ей записку Гилберта.

Бумага кажется теплой от ее прикосновения.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор. Анна действительно верит в этого Валериана. Верит так слепо, так отчаянно, что готова поставить на кон собственную свободу.

Но… может, это всего лишь блеф? Величайший обман, который я когда-либо видел? Отчаянная попытка выиграть время, оттянуть неизбежный конец?

Интересно.

Чертовски интересно.

Я усмехаюсь. Но, в любом случае, даже если это обман, я ничего не теряю. Ведь я не собираюсь отправлять ее в шахты. Замуровывать это пламя, этот огонь, эту звенящую, как натянутая струна, волю под землю, в сырость и мрак было бы слишком расточительно.

Нет.

Если она проиграет, я найду для нее другое, более достойное применение. Она сама предложила. Она станет моей. Будет рядом, здесь, где я смогу наблюдать за этим удивительным экземпляром каждый день.

“Гувернантка для ваших наследников…” — совершенно неожиданно ее слова эхом отдаются у меня в голове.

Я хмурюсь, отгоняя эту мысль.

Какие еще, к дьяволу, наследники? У меня нет на это времени!

Моя империя только что пережила мощный удар, конкуренты, эти шакалы, уже скалят зубы, почуяв запах крови. Мне нужно отвечать, и отвечать жестко. Показывать силу, а не слабость. Семья, наследники – это уязвимость. Лишняя помеха.

И все же… почему эта мысль, брошенная ей так небрежно, вдруг показалась такой… притягательной?

Я снова смотрю в окно. На этот раз, чтобы увидеть, как ее карета трогается с места. Маленькая, хрупкая, она уезжает прочь, увозя с собой часть моей новой головной боли.

Я смотрю вслед карете Анны, и в голове нет ни цифр, ни планов по завоеванию новых рынков.

Только она.

Ее образ. Запах ее кожи – не приторных духов, как у придворных дам, а чего-то настоящего, чистого, как полевые травы после дождя. Тепло ее пальцев. И огонь в глазах.

Огонь, который не испугался моего холода, а вспыхнул только ярче.

Это не просто упрямство. Это не просто смелость. Это – сила духа.

Та самая, первородная, которую так ценят драконы.

Та, что способна противостоять пламени и не сгореть.

Эта игра становилась гораздо интереснее, чем я предполагал. И дело было уже не в деньгах, не в академии и даже не в моей поруганной чести.

Дело было в ней.

Анна

В приподнятом настроении и с воодушевляющими мыслями я возвращаюсь в академию.

Настроение – боевое, на душе – весна.

Впервые за все это время у меня появилось ощущение, что не все потеряно. Что у нас есть шанс.

Но когда карета останавливается у знакомых, покосившихся ворот, эйфория мгновенно улетучивается, сменяясь холодной, колючей осторожностью.

Я моментально вспоминаю вчерашнее нападение, лезвие ножа у горла, яростный шепот…

Я медленно выхожу из кареты, напряженно оглядываясь по сторонам. Сердце снова заходится в тревожном ритме.

Но вместо злодея в темном плаще я вижу у ворот знакомую массивную фигуру.

У ворот, положив огромную ладонь на один из каменных столбов, стоит декан Громвальд. Он водит пальцем по истертым рунам, и те в ответ вспыхивают тусклым, болезненным светом.

— Декан! — окликаю я его, чувствуя, как волна облегчения смывает страх.

Он поворачивается ко мне и хмуро кивает.

— Госпожа ректор. С возвращением.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Как это что? Свою работу, — бурчит он. — Как магистр-протектор проверяю защитный периметр академии. И, должен вам сказать, дела тут хуже, чем я думал. Эти руны дырявые, как старый сапог. Я их, конечно, немного подлатал, так что теперь сюда хотя бы бродячий упырь не залезет. Но для серьезной защиты нужны новые силовые печати. А на них нужны деньги.

Я облегченно выдыхаю. Кто бы мог подумать, что этот вспыльчивый гигант окажется таким ответственным.

— Я уже работаю над этим, магистр-протектор, — улыбаюсь ему, и на этот раз моя улыбка – искренняя и теплая. — Огромное спасибо вам.

Он лишь хмыкает в ответ, но в его светлых глазах я вижу тень ответной благодарности и уважения.

Я иду дальше, к главному корпусу, и на душе становится немного спокойнее. Громвальд на страже. Райнер разбирается с финансами. Я договорилась с Рокхартом на повторные испытания.