Первую секунду я не понимаю при чем тут студенты. Ну не может такой человек… пардон, дракон, ппечься о благополучии студентов.

А потом я понимаю. Не получив грант, он потерял не только деньги. Он потерял доверие в лице собственных студентов, их родителей, преподавателей и спонсоров.

И это поражение ранит его гордыню куда сильнее, чем любая финансовая потеря.

— Мой «карточный домик», — говорю я, глядя ему прямо в глаза, — уже выдержал один шторм. И выдержит ещё. А что касается твоих студентов… Может, им стоит задаться вопросом, почему их блестящий ректор не смог отстоять для них этот грант?

Его лицо на мгновение искажается так, будто я плеснула ему в лицо кислотой. Ярость, бушующая в нём, переходит какую-то грань. Она становится ледяной, сконцентрированной и оттого ещё более опасной.

— Ты, кажется, совсем забыла, с кем имеешь дело, — его голос падает до опасного шепота, ползучего и ядовитого. — Ты думаешь, что несколько побед и покровительство какого-то горного дракона делают тебя неуязвимой? Я могу ответить тебе, Анна. И ответить так, что тебе и твоей убогой академии мало не покажется. Я могу отнять у тебя всё, что ты так лелеешь. По кирпичику.

В его глазах горит не просто злость. Там холодное, расчётливое безумие обиженного дракона, которому дерзнули перейти дорогу.

Меня пробирает дрожь, но не от страха, а от накопившегося гнева.

От того, что он стоит на моей земле и угрожает моим людям.

— Я смотрю, ты уже перешел на угрозы? Или в «Дракенвальде» так учат вести себя, когда уже нечем крыть, кроме как запугиванием?

Он бросает презрительный взгляд на Громвальда и Кирсана, застывших по обе стороны от меня.

— О, смотри какая ты стала храбрая, — его губы растягиваются в злобной усмешке. — Чувствуешь себя в безопасности за чужими спинами, если разбрасываешься такими словами?

Это удар — ниже пояса.

Я вижу, как дрогнула челюсть у Громвальда, как на лице Кирсана исчезло последнее подобие безразличия, сменившись ледяной концентрацией.

Но я поднимаю руку, останавливая их порыв.

А потом, выхожу на открытое пространство перед крыльцом. Теперь мы с Дракенхеймом стоим практически вплотную друг к другу.

— Вот я. Одна. Без «чужих спин». Что дальше? — я развожу руки в стороны, в жесте, полном вызова. — Если хочешь что-то сказать еще, кроме как упрекать меня в трусости, то вперед. Нет, так будь добр, убери отсюда свою колымагу. У нас еще куча дел.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает нечто, кроме ярости — удивление? Раздражение? Он не ожидал такого прямого выхода.

— Хорошо, — шипит он. — Давай поговорим откровенно. Ты выиграла этот грант нечестно. Я это знаю. И я это докажу. И когда докажу…

— Замолчи, — перебиваю я его. Мой голос дрожит от ненависти. — Ты хочешь поговорить о нечестной игре? Отлично. Давай поговорим о подложных обвинениях. О лжесвидетельстве, которое ты организовал. О политических интригах и королевских любовницах. Давай поговорим о твоей Изабелле, которая уже не гнушается натравливать убийц из «Обсидианового Эшелона»! Сначала на меня. А теперь — на моих учеников!

Я вижу, как его глаза на мгновение расширяются.

Искреннее, неподдельное изумление или невероятно талантливая игра?

Он быстро овладевает собой, но доля секунды замешательства была.

— Что ты несешь? — его голос теряет часть ярости, в нём появляется настороженность.

— Не притворяйся. Нападение на Элиана в городе. Это её работа, не так ли? Или ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, чем занимается твоя королевская покровительница, пытаясь расчистить путь своему любовнику к власти?

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором ярость понемногу сменяется чем-то другим. Чем-то расчетливым.

— Даже если и так, я же предлагал тебе решить этот вопрос цивилизованно, — говорит он наконец, и и в его тоне снова появляются те самые масляные, убеждающие нотки, от которых меня тошнило в самом начале. — И, если ты как следует попросишь меня об этом, я, так и быть, пойду на встречу. Условия те же: ты отказываешься от должности Хранителя и возвращаешься ко мне. Я решаю вопрос с… неприятностями при дворе. Ты избегаешь каторги, живешь в роскоши и безопасности. С Академией твоей тоже что-нибудь придумаем. Все остаются в выигрыше.

От одной лишь мысли о том, чтобы оказаться рядом с ним, стать его украшением, его трофеем, чтобы дышать одним воздухом с этим существом… во рту возникает горький, медный привкус отвращения.

— Нет! — вырывается у меня одно короткое, отточенное слово. Даже раздумывать не о чем. — Я тебе это уже говорила и мой ответ не изменился. Мне противно даже находиться с тобой в одном помещении, не то что жить с тобой под одной крышей.

На его лице вновь вспыхивает ярость, но теперь она смешана с чем-то другим — с глубокой, личной уязвлённостью.

Я отвергла его не как противника, а как мужчину. И для его чудовищного эго это, кажется, самый болезненный удар.

— Ты понимаешь, что копаешь себе могилу? — говорит он тихо, почти шёпотом, но каждое слово падает, как камень. — Я больше не буду играть с тобой в благородство. Не буду предлагать руку помощи. Ты сделала свой выбор. В следующий раз мы увидимся только в зале Королевского Совета. В день, когда тебя лишат всего и под конвоем отправят на каторгу. И я буду там. Чтобы лично наблюдать за этим с того места, которое ты так жаждешь занять. И ни один твой дракон, ни один громила-телохранитель тебе не помогут.

Он разворачивается и, не оглядываясь, направляется к своей карете.

Через мгновение дверца его кареты захлопывается с таким грохотом, что вздрагивают стёкла в окнах ближайшего корпуса. Карета срывается с места и исчезает за воротами, оставляя после себя тяжёлую, звенящую тишину.

Я стою, чувствуя, как по спине бегут мурашки от адреналина и выплеснутой злости.

— Всё в порядке, госпожа ректор? — тихо спрашивает Громвальд.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

— Нет, Громвальд, не в порядке. Но это было неизбежно.

***

Дракенхейм

Карета несется по брусчатке, подпрыгивая на стыках камней, но я едва это замечаю.

Внутри меня бушует такой ураган, что удивительно, как этот экипаж еще не разлетелся в щепки.

Воздух в тесной кабине густой, тяжелый, пропитанный запахом озона и гари — моя магия выплескивается наружу, не находя выхода.

Я бью кулаком по бархатной обшивке сиденья, и ткань с треском лопается, обнажая набивку.

— «Мне противно даже находиться с тобой в одном помещении, не то что жить с тобой под одной крышей»... — рычу я, передразнивая ее интонацию.

Эти слова жгут меня каленым железом.

Не сам отказ — к отказам я равнодушен, их всегда можно сломить силой или золотом. Меня сжигает то выражение лица, с которым она это сказала.

Брезгливость. Холодная, абсолютная брезгливость, с какой смотрят на грязь, налипшую на подошву.

Она не боится меня. Она меня презирает.

Я закрываю глаза, откидывая голову назад, и перед мысленным взором всплывает ее образ.

Но не той Анны, которую я знал раньше.

Когда я женился на ней, она была… никем. Серой тенью. Идеальной кандидаткой.

Мне нужна была жена для галочки — чтобы заткнуть рты сплетникам и скрыть свои отношения с Изабеллой до тех пор, пока я хотя бы не войду в Королевский Совет.

Мне нужна была тихая, покорная мышь благородного происхождения, которая будет сидеть в поместье, вышивать, рожать детей по расписанию и никогда, ни при каких обстоятельствах не лезть в мои дела.

Анна Тьери подходила для этих целей идеально. Бесхребетная, запуганная, благодарная уже за то, что на нее обратил внимание сам герцог.

Но когда она начала огрызаться, когда в ее глазах появился этот стальной блеск, когда она швырнула мне в лицо бумаги о разводе… я почувствовал хищный интерес.

Но после того, как Исадор сослал ее в этот сарай, она преобразилась еще больше.