«И да,» — продолжает он, словно рассуждает о погоде, — «если смерть одного упрямца положит конец этому фарсу и вернет всё на свои места… то это допустимая жертва. Малая кровь во избежание большой. Разве ты сама не должна была учить их этому?»

— Ты больной! — выдыхаю я, глотая злые слезы. — Ты просто безумец!

«Я?!» — в его голосе вспыхивает раздражение, и когти нагреваются, обжигая меня через ткань платья. — «Нет, дорогая. Виновата во всем этом только ты. Ты и твоя гордыня. Я предупреждал тебя. Изабелла предупреждала тебя. Мы давали тебе шансы, один за другим. Предлагали мир, предлагали защиту. Но тебе всё было мало! Ты была слишком гордой, чтобы принять помощь. Слишком упрямой, чтобы отступить. Ты сама привела этих детей на плаху. Так что теперь смотри. Смотри на результаты собственных ошибок».

Меня трясет от ярости и ужаса.

Он извращает всё!

Он перекладывает вину с палача на жертву с такой легкостью, будто так и должно быть.

— Если у тебя есть претензии ко мне — вымещай их на мне! — ору я, не заботясь о том, услышит ли он. — Убей меня, если хочешь! Сбрось вниз! Но не смей трогать студентов! Они здесь ни при чем! Это наши с тобой счеты!

Дракон издает низкий, рокочущий звук — то ли смешок, то ли рык.

«Не тебе мне приказывать, Анна,» — его ментальный голос становится жестким, как удар хлыста. — «Особенно теперь. После того, как ты растоптала мои чувства. После того, как ты отвергла все мои предложения, плюнула мне в душу и выставила дураком. Твое время ставить условия прошло».

— Чувства?! — я задыхаюсь от возмущения. — У тебя нет никаких чувств! Ты монстр, Дракенхейм! Ты подонок! Я не намерена с тобой ни о чем договариваться, потому что с чудовищами не договариваются!

Его хохот раздается у меня в голове, подобно камнепаду.

«Чудовище? О, Анна… Ты сама меня сделала таким. Это ты разбудила во мне зверя своим равнодушием. Ты превратила меня в то, что я есть».

Эти слова становятся последней каплей.

Мой страх перегорает, оставляя после себя только чистую, белую ярость.

— Я?! Сделала?! — кричу я, глядя в его огромный желтый глаз. — В какой момент, Дракенхейм?! Может быть, тогда, когда ты с легкой руки Изабеллы согласился отправить меня на каторгу?! Или когда ты трахал Диареллу и с ее же помощью отравлял мне жизнь в академии?! Или когда ты годами смотрел на меня как на пустое место?!

Я дышу часто-часто, глотая дымный воздух, и смотрю прямо в его огромный, холодный глаз.

— Нет, Дракенхейм! Не смей вешать это на меня! Ты всегда был чудовищем! С самого первого дня нашей встречи! Самовлюблённым, жестоким, равнодушным! Но сейчас… сейчас ты стал отвратительным!

Воздух вокруг нас мгновенно леденеет. Эти огромные, «медовые» глаза становятся абсолютно мёртвыми и холодными, как поверхность замерзшего озера.

Мгновенная тишина, наступившая в моём сознании звучит громче любого взрыва.

Я попала в самую суть.

В ту рану, которую он тщательно скрывал под слоем цинизма и высокомерия.

Его мысленный голос обрывается, заглушённый реальным, физическим рёвом.

Он вырывается из драконьей глотки — низкий, яростный, полный такой первобытной мощи, что у меня закладывает уши и сжимается сердце.

«ЗАТКНИСЬ!»

Дракенхейм сжимает лапу.

Мои ребра протестующе скрипят, и воздух застревает в легких. Боль — острая, тупая — пронзает меня. Я взвизгиваю, но звук теряется среди хрипа.

Дышать невозможно. Говорить — тем более.

Я могу только беззвучно ловить ртом воздух, и мир плывёт перед глазами от боли и нехватки кислорода.

Дракенхейм бьёт крыльями раз, другой.

Мы взмываем выше.

Горящая академия уменьшается, превращаясь в игрушечную крепость, окружённую россыпью светлячков-заклинаний.

Холодный ветер бьёт в лицо.

В моей голове снова звучит его голос, но теперь в нём кипит та самая ярость, которую он так долго сдерживал.

«Ты сама виновата, Анна! Это ты разожгла во мне этот огонь! Ты заставила меня смотреть на тебя, когда я не хотел этого делать! Ты отравила мои мысли своей показной независимостью, своим непокорством!».

Боль и страх смешиваются с абсурдностью его слов.

«Я был готов проявить великодушие,» — рокочет он. «Я был готов оставить тебя при себе. Я даже готов был дать тебе больше свободы, чем положено женщине твоего круга. Позволить тебе играться в твою школу, заниматься твоими жалкими исследованиями… Но тебе этого показалось мало! Ты захотела всего!»

Он делает резкий вираж, и у меня темнеет в глазах от перегрузки.

«Ты посягнула на должность Хранителя Культуры! На место в Совете! Должность, которая не подходит тебе ни по статусу, ни по уму! Ты вцепилась в нее только ради того, чтобы насолить мне. Чтобы унизить меня перед двором!»

С трудом, превозмогая спазмы в груди, я ловлю глоток воздуха и мысленно, отчаянно вкладываю в ответ всё, что осталось сил:

— И кем бы я была для тебя, если бы согласилась? Второй женой? Тихим призраком в твоих покоях?

Его хватка на миг ослабевает, давая мне вдохнуть.

Дракенхейм фыркает, выпуская из ноздрей струи дыма, которые тут же уносит ветром.

— Не будь наивной. Брак с Изабеллой — вопрос династии и политики, он не решается за пару дней. Так что, пока он невозможен, все оставалось бы как прежде — ты была бы моей женой перед законом. А уже потом, когда я получил бы корону или регентство…» — он делает паузу, смакуя свою "щедрость", — «…я сделал бы тебя своей почетной наложницей. Официальной фавориткой. У тебя было бы все — золото, платья, мое покровительство. Ты жила бы в роскоши, которой недостойна».

На секунду у меня перехватывает дыхание уже не от боли, а от потрясающей, чудовищной глупости этих слов.

В них нет ни любви, ни уважения.

Только собственничество и желание поставить на место непокорную игрушку.

Смех, горький и безумный, подкатывает к горлу, но вырывается лишь хриплым всхлипом.

— Знаешь… — шепчу я, и мой шепот тонет в реве ветра, но я знаю, что он слышит мои мысли. — Я и раньше не горела желанием к тебе возвращаться. Но сейчас… сейчас я понимаю, насколько была права. Твоё «щедрое» предложение — это желание сделать меня своей вещью. Красивой, ценной, но вещью. И ты удивляешься, что я отказалась?

Мои слова действуют на него как раскаленное железо.

Его рев снова сотрясает воздух, на этот раз полный бессильной ярости и оскорбленной гордости.

Дракенхейм зависает в небе, его крылья мощно взмахивают, удерживая нас на месте.

«Неблагодарная тварь!» — рычит он у меня в голове. — «Тогда смотри! Раз ты отвергла мою милость — смотри на то, что происходит с твоей драгоценной академией! Смотри на результат своего упрямства!»

Он наклоняет меня так, что мне становится видно всё, что происходит внизу, во дворе академии.

Я смотрю вниз, сквозь разрывы в дыму, и мое сердце пропускает удар, а потом срывается в ледяную бездну.

В центре двора, где только что бушевал магический вихрь, фигура Кирсана — моя последняя надежда, мой несокрушимый страж — вдруг спотыкается.

Очередной залп темной магии, пущенный сразу тремя наемниками «Эшелона», пробивает его защиту.

Я вижу, как его отбрасывает назад, как сломанную куклу.

Он падает на каменные плиты и больше не встает.

— Нет… — шепчу я, не веря своим глазам. — Кирсан, нет! Вставай!

Но он лежит неподвижно. А те трое, что сражались с ним, даже не смотрят на него. Они перешагивают через тело и устремляются к зияющему пролому главного входа.

Внутрь академии.

Туда, где забаррикадировались студенты.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой бешеной силой, что кажется, вырвется из груди.

В ушах — оглушительный звон.

Все мысли, вся ярость, всё — вымывается одним, всепоглощающим, леденящим ужасом.

Слова Дракенхейма о показательной казни звучат в ушах как похоронный колокол.