Вздыхаю. И теперь мне предстоит нарабатывать тут авторитет. С видом эдакого испуганного оленёнка.

Ну ничего, прорвёмся!

Через пару минут дверь в мой кабинет снова открывается. Та самая Камилла, которая, судя по взгляду, до сих пор сомневается в моем назначении, ведет за собой троих мужчин. При взгляде на которых у меня по спине бежит неприятный холодок, а сама я отлично понимаю: наш с ними разговор точно не будет простым.

Возможно, на фоне разговора с ними, мое общение с Диареллой покажется легкой дружеской беседой…

Камилла молча кивает мне, как бы передавая эстафету, и закрывает за собой дверь. Воздух в кабинете мгновенно тяжелеет. Трое мужчин останавливаются в нескольких шагах от стола, и их взгляды впиваются в меня, словно буравчики.

Первый, очевидно главный, — плотный мужчина средних лет с брюшком, которое едва скрывает дорогой, но слегка помятый мундир. Его лицо, обрамленное редкими седеющими бакенбардами, выражает усталое высокомерие. Глаза маленькие, цепкие, смотрят изучающе.

Второй, стоящий чуть позади и левее, — полная его противоположность. Худощавый, почти субтильный, с длинными пальцами, которые он нервно перебирает. На нем темный, строгий костюм, который, кажется, на пару размеров больше, чем нужно. У него бегающие глазки и скользкая улыбка, которая то появляется, то исчезает с его тонких губ. Весь его вид кричит о том, что он запросто найдет лазейку где угодно.

Третий стоит чуть поодаль, у самой стены, скрестив руки на груди. Крепко сбитый, коротко стриженный, с тяжелой челюстью и абсолютно непроницаемым лицом. Он молчалив, но от него исходит ощутимая угроза. Он просто стоит и смотрит.

И от всех троих прямо-таки веет казенщиной.

— Господа, добрый день! — громко говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более твёрдо.

Эх, слишком нежный голосок у Анны Тьери, слишком нежный… так и хочется называть её просто Анечкой.

Но с такими людьми, как мои нынешние посетители, показывать слабину ни в коем случае нельзя. Сожрут. Это же типичные церберы бюрократии. Сколько я их повидала в своем мире… и, самое главное, что эти от тех ничем не отличаются. У них буквально на лбу написано: "протяни руку и мы оттяпаем ее тебе по самое плечо".

Чувствую, как ладони становятся влажными, а сердце снова пускается вскачь. Но я заставляю себя выпрямить спину и смотреть им прямо в глаза.

— Вы ещё кто? — недовольно цедит главный.

— Меня зовут Анна Тьери. С сегодняшнего дня я исполняю обязанности ректора этой академии по прямому назначению Магического Совета. Могу я попросить вас представиться?

— Анна Тьери? — переспрашивает он с ноткой плохо скрываемого раздражения в голосе. — Весьма неожиданно. Мы ожидали увидеть госпожу Диареллу. У нас с ней была… некоторая договоренность.

— Боюсь, госпожа Диарелла больше не сможет присутствовать на ваших встречах, — спокойно отвечаю я, игнорируя его явное недовольство. — Как я уже сказала, теперь все вопросы, касающиеся академии, решаю я. Тем более, что будущее госпожи Диареллы в этой академии весьма туманно.

На лице пузатого мелькает тень понимания, смешанного с досадой. Он кривится, словно съел что-то кислое. Скользкий тип рядом с ним тоже недовольно цыкает, перестав перебирать пальцами и замирает, внимательно прислушиваясь. Ну и последний мужчина у стены не меняет позы, однако его взгляд становится жестче.

Пузатый задумчиво скользит взглядом по мне, по кабинету, задерживается на мгновение на окне, за которым виднеется обшарпанный фасад академии. А потом будто с неохотой говорит:

— Что ж, — он тяжело вздыхает, проводя рукой по жилету. — Не самый приятный сюрприз, должен признать. В таком случае, действительно будет нелишним для начала представиться. Мы уполномоченные представители Выездной Инспекции Магического Совета. Также называемые Оком, цель которого — выборочно из общего списка учебных заведенний осуществлять полную проверка каждого учебного заведения, имеющего лицензию на осуществление образовательной деятельности, на соответствие установленным нормам и стандартам.

От его ответа веет таким канцеляризмом, что у меня невольно сводит скулы, а к концу фразы я успеваю забыть её начало.

С другой стороны, пока ничего нового я для себя не услышала — точно такие же инспекции, с той же самой манерой изъясняться, периодически наведывались и в нашу школу.

— Я главный инспектор Грубер, — как ни в чем не бывало продолжает представляться пузатый, — Со мной сегодня мои помощники. Господин Шлихт… — он показывает на скользкого типа, который кивает мне, не прерывая со мной зрительного контакта, — …и господин Кнотт. — жест в сторону последнего инспектора, который замер у стены. И, теперь, раз уж соблюдены все формальности, давайте перейдем к делу, госпожа… э-э… Тьери?

— Я вас внимательно слушаю, — киваю я, а по спине вновь бежит холодок. .Усилием воли я беру себя в руки, хоть внутри все сжимается от осознания того, что сейчас начнется самая сложная часть нашего разговора.

— Прежде всего, — Грубер тяжело вздыхает, проводя рукой по мундиру. — Нам нужно для себя решить что делать дальше. Начинать нашу инспекцию с чистого листа? Или вы предпочтете продолжить с того места, где мы остановились с вашей предшественницей? Возможно, вы уже в курсе деталей нашего предыдущего визита?

— Будьте добры, введите меня в курс дела, — прошу я, изо всех сил поддерживая деловой тон. — О чем именно вы договаривались с госпожой Диареллой?

Грубер кивает Шлихту. Тот делает шаг вперед, и на его лице вновь появляется маслянистая улыбка. Он слегка наклоняется ко мне, понижая голос до доверительного шепота, от которого по моей спине бегут мурашки.

— Видите ли, госпожа ректор… Анна… Могу я вас так называть? — впрочем, даже не дождавшись моего ответа, он сразу продолжает, — Мы, инспекторы, люди занятые. Время — наш самый ценный ресурс. Госпожа Диарелла… она это прекрасно понимала. Мы с ней всегда находили общий язык в этом вопросе. А время, как известно, — деньги. — Он делает паузу, его глазки буравят меня. — И чтобы сэкономить наше драгоценное время… и, скажем так, не утруждать Совет излишними подробностями о некоторых… шероховатостях… в работе академии, госпожа Диарелла всегда находила способ компенсировать нам наши временные затраты.

Он снова улыбается, проводя ладонью по лацкану своего мешковатого пиджака. Запах от него исходит слабый, пыльный, смешанный с чем-то приторно-сладким, как дешевые духи.

— В прошлый наш визит, — продолжает Шлихт вкрадчиво, — мы обнаружили… ну, скажем так, целый букет несоответствий. Госпожа Диарелла была очень расстроена и попросила нас… э-э… повременить с отчетом. Дать ей немного времени, чтобы… мобилизовать необходимые ресурсы для урегулирования ситуации. Мы пошли ей навстречу. Вошли в положение, так сказать. Ждали целый месяц.

«Взятка! Они вымогают взятку! Так нагло, так неприкрыто!» — кричит все внутри меня. — «Сначала нашли нарушения, потом дали время собрать денег, чтобы закрыть на них глаза! Господи, неужели коррупция — это универсальное зло во всех мирах?!»

Возмущение обжигает горло. Даже не смотря на то, что я была готова к чему-то подобному (особенно после того, что услышала из-за двери), все равно это слишком… отвратительно.

Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони. Делаю глубокий вдох, выравнивая дыхание.

— Господин Шлихт, — мой голос звучит холодно и твердо, как сталь. — Я ценю вашу откровенность. Однако должна вас разочаровать. Стратегия, избранная госпожой Диареллой, была в корне ошибочной. Я не намерена ей следовать. Никаких "компенсаций" не будет. Академия будет работать по правилам. А все нарушения, если они есть, будут устранены.

Говорю и сама удивляюсь своей смелости. Но отступать нельзя. Поддамся им один раз и буду висеть у них на крючке вечно.

Улыбка сползает с лица Шлихта, как будто ее стерли ластиком. Он отшатывается назад, его глаза округляются от удивления и гнева. Грубер мрачнеет еще больше, его щеки наливаются нездоровым румянцем. Он сжимает кулаки, лежащие на его животе.