— Поздравляю, госпожа ректор, — говорит Эдгар, и в его голосе звучит неподдельное уважение. — Кажется, вы выиграли наше пари. Во всех смыслах этого слова.

***

Когда последние проверки завершены, когда идеально выкованный по схемам Райнера клинок остывает на стойке, на улице уже глубокая ночь. Кузница, за исключением нашего небольшого участка, практически обезлюдела. Эдгар отпускает уставших кузнецов, а я рассеянно смотрю на затухающие языки пламени разгоряченного горна, не в силах поверить в то, что все закончилось.

Эдгар подходит ко мне.

В полумраке его глаза кажутся темными, почти черными, и в них отражаются языки пламени.

— Уже поздно, — говорит он, и его голос звучит непривычно тихо, почти интимно. — Предлагаю отметить наш успех у меня в поместье. Что вы скажете на это, госпожа ректор?

Мои щеки вспыхивают.

Я тут же вспоминаю наш странный «обед» в его кабинете, то напряжение, которое висело между нами, его шепот у моего уха…

С одной стороны, я чувствую волнующий трепет. Часть меня, та, которая устала от бесконечных проблем и ответственности, хочет крикнуть «Да!». Хочет снова выпить с ним вина, поговорить, забыть на пару часов о разваливающейся академии.

Но я не могу.

Образ расколотого, умирающего кристалла стоит у меня перед глазами.

— Боюсь, я вынуждена отказаться, господин Рокхарт, — с искренним сожалением говорю я. — В академии… там сейчас все очень плохо. Я не могу оставить их одних на всю ночь. К тому же, мне нужно как-то забрать Райнера.

Эдгар слушает меня, и в его взгляде нет и тени разочарования. Только понимание.

— Тогда поступим иначе, — говорит он после недолгого раздумья. — Магистр Валериан останется здесь до утра. Мой личный лекарь присмотрит за ним, здесь лучшие условия. А завтра я лично привезу его в академию. И мы сможем спокойно, без спешки, обсудить детали нашего… спонсорства.

Я ошарашенно смотрю на него.

Какое… элегантное решение. Он и о Райнере позаботился, и нашел предлог для нашей новой встречи.

Я чувствую, как по телу разливается теплая волна благодарности, смешанной с восхищением его деловой хваткой.

— Это… это было бы замечательно, — киваю я, чувствуя, как снова краснею. — Спасибо.

***

Дорога обратно в академию кажется мне полетом. Я еду одна, в тишине, и впервые за долгое время позволяю себе просто… наслаждаться моментом.

Усталость никуда не делась, но под ней – твердая, пьянящая уверенность. Мы победили. Мы справились.

Мы нашли решение для рабочих, доказали правоту Райнера, и, самое главное, мы заручились поддержкой самого могущественного человека в этих землях. И завтра… завтра я снова его увижу.

От этой мысли на моих губах сама собой появляется улыбка.

Когда я добираюсь до академии, в ней уже царит мертвая тишина. Тусклый свет от шунта Райнера едва разгоняет мрак в коридорах. Я, не заходя больше никуда, добираюсь до своего кабинета и просто падаю на диван, проваливаясь в сон мгновенно.

Я просыпаюсь от первых лучей солнца, которые бьют мне прямо в глаза. И в ту же секунду вспоминаю.

Засада!

Сон как рукой снимает.

Я вскакиваю, на ходу приводя в порядок одежду, и почти бегом несусь в преподавательское крыло. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Получилось? Сработал ли мой план? Попался ли предатель в нашу ловушку? Кто это был? Элоиза? Финеас? Торвальд?

Я влетаю в коридор, где находится кабинет Громвальда, и резко торможу. Сам магистр-протектор как раз выходит из своего кабинета и удивленно вскидывает брови, заметив запыхавшуюся меня.

— Ну?! — выдыхаю я, не в силах больше ждать. — Рассказывайте! Он пришел?!

Громвальд смотрит на меня, и на его суровом лице расползается медленная, хищная улыбка.

— Пришел, — говорит он с мрачным удовлетворением. — Как миленький, прямо в нашу мышеловку.

У меня перехватывает дыхание. Сердце начинает колотиться с новой силой.

— Кто?! Элоиза? Финеас? Торвальд? Что он сказал?

— А вот это, госпожа ректор, — он качает головой, и в его глазах пляшут злые огоньки, — лучше вам услышать самой. Идемте.

Громвальд ведет меня вглубь своего крыла, к небольшой, ничем не примечательной двери, которую я раньше и не замечала.

Он отпирает ее тяжелым железным ключом.

Я вхожу внутрь и замираю.

Это крошечная, удушливая каморка без окон, освещенная одним-единственным магическим фонарем. В центре, привязанный к стулу, сидит человек.

Он щуплый, с тонкими, нервными чертами лица и жидкими темными волосами. Его дорогая, но неопрятная мантия в нескольких местах прожжена кислотой, а пальцы перепачканы какими-то химическими реагентами. На лице – несколько свежих синяков, а рот завязан кляпом.

— Он… он что, всю ночь здесь просидел? — с ужасом шепчу я.

Мне становится не по себе.

Одно дело – хитроумный план, ловушка. И совсем другое – вот это. Человек, связанный, с кляпом во рту, в темном чулане.

От этого веет каким-то средневековьем.

— А куда мне его было девать? — Громвальд лишь пожимает плечами, словно это самая обычная вещь на свете. — Не в гостевые же покои. Знакомьтесь, госпожа ректор. Магистр Финеас. Наш диверсант.

Он подходит к пленнику и резким, безжалостным движением выдергивает у него изо рта кляп.

Финеас жадно хватает ртом воздух, а потом, увидев меня, тут же начинает причитать.

— Госпожа ректор! Защитите! Этот варвар! Этот дикарь! Он применял ко мне силу! — его голос срывается на плаксивый визг. — Вы должны немедленно уволить его! Он опасен для общества! Он…

Я смотрю на него, и чувствую… разочарование.

Я ожидала увидеть хитрого, хладнокровного злодея, который будет смотреть на нас с презрением. А передо мной сидел просто жалкий, плаксивый трус.

От этой сцены мне становится неловко и как-то… брезгливо.

— Магистр Финеас, этот маскарад ни к чему, — мой голос звучит холодно и отстраненно. — Мы все знаем. Вы сломали кристалл. Я хочу знать – почему.

— Это ошибка! Чудовищное недоразумение! — продолжает он свой спектакль. — Я ничего не делал! Я уважаемый преподаватель! Я буду жаловаться в Магический Совет!

Он мог бы продолжать и дальше, но Громвальд делает шаг вперед.

Он ничего не говорит. Он просто медленно, с хрустом, разминает пальцы на своих огромных, как два молота, кулаках.

Звук в маленькой каморке раздается, как треск ломающихся костей.

Затем он смотрит на меня. И в его взгляде – немой вопрос. «Разрешаете?»

Я смотрю на плачущего Финеаса, потом на предвкушающее лицо Громвальда. Мне противна эта сцена. Мне противны эти методы. Но нам нужна правда. И нам нужна она сейчас.

Я медленно, почти незаметно, киваю.

И Громвальд тотчас действует.

Одной своей гигантской ладонью он хватает Финеаса за шею, слегка приподнимая над стулом так, что тот начинает сучить ногами. Вторую руку он сжимает в кулак размером с голову Финеаса и подносит к самому его носу.

— Так вот, Финеас, — голос Громвальда – это низкий, утробный рык, от которого, кажется, вибрируют стены. — Сейчас ты прекратишь этот цирк и расскажешь госпоже ректору все то же самое, что ты вчера ночью рассказывал мне. Или наша с тобой беседа затянется еще на пару ночей. Ты меня понял?

Я понятия не имею, что Громвальд делал с ним ночью, и, честно говоря, знать не хочу. Но, судя по тому, как расширяются от ужаса глаза Финеаса, как он начинает мелко дрожать, и как по его лицу струится пот, это было очень убедительно.

Он судорожно кивает, насколько ему позволяет хватка Громвальда.

Магистр-протектор с презрением отпускает его, и алхимик мешком оседает на стуле, кашляя и жадно хватая ртом воздух.

Он смотрит на меня. В его глазах – последняя, отчаянная мольба о сочувствии, о пощаде. Но он видит в ответ лишь мой холодный, безжалостный взгляд.

Жалости я не чувствую. Только холодную, злую решимость докопаться до правды.