Неужели, Диарелла наведывалась к нему в камеру? Или… среди нас снова завелся прендатель?

Эта мысль бьет сильнее любой пощечины. Я смотрю на торжествующее лицо Диареллы, и чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

— Что же ты молчишь? — на лице Диареллы появляется торжествующая, злорадная ухмылка. Она видит мой шок и принимает его за страх разоблачения. — Язык проглотила? Нечего сказать в свое оправдание?

Я молчу.

Просто молчу, потому что не знаю, что сказать.

В голове – оглушительный, белый шум.

Сказать, что она лжет? Но это будет ложью с моей стороны. И они, я уверена, найдут способ это доказать. Вытащат из-за решетки запуганного Финеаса, который под давлением расскажет все, как было.

Сказать правду? Признать, что да, мы удерживали преподавателя против воли? Это будет конец.

Конец всему…

Меня не просто снимут с должности. Меня, скорее всего, действительно отправят на каторгу, как и обещал Исадор.

Пари будет проиграно, академия – уничтожена, а все мои хрупкие надежды, все наши маленькие победы превратятся в пыль.

Вот же мерзкая, расчетливая гадина. Она поставила мне шах и мат.

Я лихорадочно пытаюсь найти выход, какой-то третий вариант, какую-то лазейку… но ее нет.

Я в ловушке.

— Что ж, госпожа ректор, — на лице Шлихта появляется торжествующая, злорадная ухмылка. Он с наслаждением смакует мой провал. — Кажется, нам больше и не нужно искать нарушения. Вы сами – одно сплошное, ходячее нарушение. Думаю, нам пора связаться с Магическим Советом. Уверен, им будет очень интересно услышать эту историю.

Он уже поворачивается к двери, чтобы, видимо, уйти, когда из дальнего угла кабинета, из тени, раздается спокойный, ледяной, до боли знакомый голос.

— Довольно, господа. Не нужно ни с кем связываться.

Все, как по команде, вздрагивают и оборачиваются на звук.

Все, кроме меня, потому что я знаю что произойдет дальше.

Дверь в небольшую, темную кладовку, в дальнем углу кабинета медленно, со скрипом, открывается.

— Магический Совет уже здесь, — продолжает голос. — И он слышал более чем достаточно.

И из темноты, ступая бесшумно, как хищник, выходит он.

Исадор.

Высокий, уверенный, в своем безупречном мундире, с глазами цвета арктического льда. Он останавливается в центре комнаты, и от его ледяной, всепоглощающей ауры власти, кажется, даже пылинки в воздухе замирают.

Однако, несмотря на всю мою непростую ситуацию, я не могу не отметить, что выражения лиц инспекторов и Диареллы сейчас – это самое прекрасное, что я видела за всю свою жизнь.

Их самодовольство, их триумф, их злорадство – все это сменяется чистым, незамутненным, животным ужасом. Они смотрят на Исадора, как мыши на удава, который только что заполз в их уютную норку.

Всего пару дней назад, в приступе отчаяния, я написала ему письмо.

Безумный, рискованный шаг, продиктованный не столько логикой, сколько интуицией. Я знала, что не смогу доказать факт вымогательства – у меня не было ни свидетелей, ни диктофонов с камерами, не было даже самого захудалого телефона. Поэтому я пошла на риск.

Я приложила к письму все, что только можно: тот самый анонимный донос на Диареллу, предварительные расчеты Райнера, показывающие огромные дыры в бюджете, даже отчет Камиллы о том, как часто визиты инспекторов «случайно» совпадали с крупными денежными переводами со счетов академии на личный счет Диареллы.

Это были косвенные улики, но их было много.

И в конце я поставила ультиматум.

Я просила Исадора приехать и просто послушать наш разговор с комиссией. И если он, выслушав все, не увидит подтверждения моим словам, если решит, что я лгу, – он может тут же, на месте, расторгнуть наше соглашение и привести приговор в исполнение.

В который раз я поставила на кон все.

И когда сегодня утром он прибыл в академию раньше инспекторов и согласился на мою авантюру, сказав, что «заинтригован», я была на седьмом небе от счастья.

Я предвкушала, как он выйдет из тени в самый нужный момент и сотрет этих вымогателей в порошок.

Но я и представить не могла, что Диарелла окажется такой подлой. Она выставила меня не жертвой, а агрессором. Не борцом за справедливость, а злостной нарушительницей, которая, злобно хохоча, пытает преподавателей.

И теперь я стою, как оплеванная, и с ужасом понимаю, что устроила ловушку для них, а угодила в нее я.

Сейчас все будет зависеть только от того, что скажет Исадор, какую сторону он выберет.

Тишина, густая и тяжелая, как расплавленный свинец, давит на уши. А потом ее разрывает суетливый, подобострастный лепет.

— Господин Исадор! Ваша светлость! Какая честь! — Шлихт, скользкий, как угорь, первым приходит в себя. Он бросается к Исадору, пытаясь изобразить на своем лице смесь благоговейного трепета и радости. — Вы… вы все не так поняли! Эта женщина… эта ректор… она… она нас спровоцировала! Пыталась подкупить!

— Да-да! — тут же подхватывает Грубер, отталкивая своего помощника и протискиваясь вперед. Его лицо, еще минуту назад багровое от гнева, теперь – бледное и потное. — Она хитрая интриганка, ваша светлость! Манипуляторша! Мы как раз собирались сообщить в Совет о ее вопиющем поведении!

Даже Диарелла, оправившись от шока, бросается к нему.

— Господин Исадор, ну наконец-то вы приехали! — щебечет она, пытаясь изобразить на своем лице радость от столь внезапного появления Исадора. — Разберитесь пожалуйста с этой тираншей! Она терроризирует всю академию!

Я смотрю на этот цирк, на это сборище лживых, изворотливых мерзавцев, которые теперь вьются у ног Исадора, и чувствую, как к горлу подступает тошнота.

Но Исадор, кажется, не впечатлен.

Его лицо остается абсолютно непроницаемым. Он молча слушает их сбивчивый, панический лепет.

А потом… потом он медленно, очень медленно, поднимает руку.

— Довольно, — говорит он.

Всего одно слово. Тихое, спокойное, почти безэмоциональное. Но в нем столько ледяной, неоспоримой власти, что все резко замолкают.

И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Исадор, этот холодный, отстраненный, всегда безупречно владеющий собой чиновник… выходит из себя.

— ВЫ ЧТО, ДЕРЖИТЕ МЕНЯ ЗА ИДИОТА?! — его голос не срывается на крик. Он просто становится громче, обретая силу и мощь раскатов грома. От этого звука, кажется, дрожат стены. — Вы думаете, я не слышал каждое ваше слово?! Каждую вашу угрозу?! Каждую вашу грязную, мелкую попытку шантажа?!

Он делает шаг вперед, и инспекторы, как по команде, отшатываются назад, натыкаясь друг на друга.

Я смотрю на него, на его пылающее от ярости лицо, на то, как ходят желваки на его скулах, и не могу поверить своим глазам.

Чтобы этот айсберг вышел из себя?

Да для этого нужно было сотворить что-то поистине чудовищное. И, кажется, этим троим это удалось.

Исадор делает глубокий, почти судорожный вдох, видимо, пытаясь вернуть себе самообладание. Его голос снова становится ровным и от этого он звучит еще страшнее.

— Вы не просто вымогатели, — чеканит он, глядя на съежившуюся троицу инспекторов. — Вы – предатели. Вы опозорили доброе имя Магического Совета. Вы растоптали наши главные принципы – честность, справедливость и неподкупность.

Я слушаю его, и внутри меня разливается холодное, мстительное удовлетворение.

Да.

Вот оно.

Правосудие.

— С вами, господа, у меня будет отдельный, очень подробный разговор. И я почти уверен, что закончится он для вас тюремной камерой, — продолжает он, и от его будничного тона у инспекторов, кажется, подкашиваются ноги.

— Но как же… помилуйте… — бормочут Шлихт с Кноттом. Грубер же белеет как полотно и, кажется, уже близок к тому, чтобы прямо тут хлопнуться в обморок.

Но Исадор даже не слушает их лепет. Его ледяной взгляд резко перескакивает на Диареллу.