Я резко поворачиваюсь к темной нише, где прячется Громвальд.

— Магистр-протектор, — мой голос звучит твердо, не допуская возражений. — У меня чрезвычайная ситуация. Я уезжаю. Все остальное – полностью на вас. Поймайте вредителя. Во что бы то ни стало.

Из темноты доносится утвердительное ворчание.

Я не жду больше ни секунды. Срываясь с места, я бегу к выходу, крича на ходу Камилле, чтобы она немедленно распорядилась подать карету.

***

Всю дорогу до кузниц Рокхарта я сижу, вцепившись в жесткое сиденье кареты, и проклинаю себя на все лады.

Я – руководитель. Я отвечаю за своих людей. И я провалилась.

Я позволила своему лучшему, своему единственному гению работать на износ. После бессонной ночи у разбитого кристалла, после многочасовой работы над шунтом, после занятий со спецгруппой… я, вместо того чтобы силой уложить его спать, позволила ему снова ехать в это пекло!

Поверила в его «железную логику»!

Логика-то, может, и железная, а вот человек – нет.

Когда карета, наконец, останавливается у кузниц, меня уже ждет Эдгар. На его лице – искреннее беспокойство и тень вины.

— Простите, госпожа ректор, — говорит он, едва я ступаю на землю. — Я недосмотрел. Он просто… работал, а потом упал.

— Нет, — обрываю я его. — Это не ваша вина. Это моя. Только моя. Я не должна была его отпускать. Где он?

Меня ведут в небольшой, чистый лазарет при шахтах. В воздухе пахнет целебными травами и магией. Райнер лежит на кровати, он уже пришел в себя. Бледный, но, увидев меня, он пытается улыбнуться.

— Райнер! — я бросаюсь к нему. — Как ты? Что сказал лекарь?

— Все в порядке, госпожа ректор, — его голос слаб, но спокоен. — Просто немного устал.

— Немного? — вмешивается стоящий рядом седобородый лекарь. — У вашего магистра сильное переутомление. Как физическое, так и магическое. Его резервы практически на нуле. Я настоятельно рекомендую ему как минимум пару дней полного покоя. Постельный режим. И никаких магических практик.

— Пару дней?! — Райнер пытается приподняться на локтях. — Но это невозможно! Эксперимент! Мы так близко к разгадке, я  чувствую! Мы не можем прерываться!

Я с тяжелым сердцем кладу руку ему на плечо, заставляя снова лечь.

— Райнер, успокойся, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и увереннее. — Твое здоровье важнее любых клинков и кристаллов. Ты будешь отдыхать. Это приказ.

Он смотрит на меня умоляющим взглядом, но я непреклонна.

Я улыбаюсь ему, подбадриваю, говорю, что мы все наверстаем.

А сама с ужасом думаю: «Два дня! Целых два дня простоя! А у нас и так каждый час на счету! Пока Райнер будет лежать, академия будет медленно умирать без магии. А наше соглашение с Эдгаром… оно все еще висит на волоске».

Я заставляю себя улыбаться, а внутри все холодеет от отчаяния.

Мы попали в замкнутый круг. Чтобы починить академию, нам нужны деньги. Чтобы получить деньги, нам нужно закончить эксперимент. А чтобы закончить эксперимент, нам нужен Райнер. Здоровый и полный сил.

А он сейчас – тень самого себя. И все это – моя вина.

Райнер некоторое время смотрит на меня задумчивым взглядом, но потом в его глазах вспыхивает отчаянная идея.

— Госпожа ректор… — шепчет он. — …замените меня.

Я ошарашенно смотрю на него.

— Я?! Райнер, ты в своем уме? Я же практически ничего не понимаю во всем этом! Я только хуже сделаю!

— Не сделаете, — упрямо мотает он головой. — Я… перед тем, как… отключиться… я внес последние коррективы в расчеты. — Он указывает на свиток пергамента на тумбочке. — Нужно только проследить, чтобы рабочие в точности, до последней мелочи, выполнили все инструкции. У вас получится. Я вам доверяю.

Я смотрю на его горящий, умоляющий взгляд, и понимаю, что не могу ему отказать.

— Если вам что-то понадобится, я всегда в своем кабинете, — говорит подошедший к нам Эдгар, и его слова служат последней каплей.

Я с тяжелым вздохом соглашаюсь.

Я возвращаюсь в кузницу. В руке у меня – драгоценный свиток с последними расчетами Райнера, а в душе – полная сумятица.

В голове до сих пор стоит его бледное, измученное лицо, гул от взрыва кристалла, тревога за нашу засаду…

Переключиться на эксперимент стоит мне огромных усилий.

Но я заставляю себя. Я вчитываюсь в инструкции, передаю их Бьорну, тот – кузнецам. И все начинается снова.

И снова заканчивается провалом.

Клинок, выкованный в строжайшем соответствии с новыми инструкциями, снова разлетается на куски в закалочном чане.

Я в отчаянии смотрю на эту картину. Ну что, что мы делаем не так?!

Саботажа нет. Инструкции верные. Помощник на нашей стороне. В чем же дело?!

Я смотрю, как кузнецы готовятся к очередной попытке, и вдруг замечаю какую-то странность. Что-то неуловимое в их движениях.

Они все делают правильно, ритмично, как хорошо отлаженный механизм. Но в их работе нет… жизни. Нет огня.

И тут в голове эхом отдаются слова Райнера, сказанные им сегодня утром. «…студенты, которые только делают вид, что работают».

Притворяются!

Точно! Вот оно!

И тут до меня доходит!

Я снова присматриваюсь к работе кузнеца.

Он поднимает молот, опускает его…

Удар следует за ударом, в нужном темпе, по идеальной траектории. Но сами удары – какие-то вялые, что ли, будто их наносят вполсилы. То же самое и с его помощником – он держит раскаленный слиток клещами, но хватка у него вялая.

Они не саботируют, нет.

Они… имитируют бурную деятельность!

Они следуют инструкциям, но не прилагают усилий!

Я поворачиваюсь к недоумевающему Бьорну, и на моем лице, я уверена, играет безумная, торжествующая улыбка.

— Я поняла, Бьорн! Я все поняла!

— Что вы поняли, госпожа ректор?

— Это же самая настоящая… итальянская забастовка!

Бьорн смотрит на меня так, словно я превратилась в жуткого монстра из ночных кошмаров.

— Чего? Итальянская? — переспрашивает он, и в его голосе – искреннее недоумение. — Это что за заклинание такое?

Я с трудом сдерживаю улыбку.

Кажется, этот термин здесь еще не изобрели.

— Это не заклинание, Бьорн. Это… тактика. Очень вредительская. Настолько, что, в свое время, мешала целым армиям одерживать победы, — пытаюсь объяснить я. — С одной стороны, они делают то, что написано в инструкции. Ни грамма больше, ни грамма меньше. Они не нарушают ни одного правила. Но с другой, они делают это без какого-либо старания, намеренно скрывая возможные проблемы, а где-то и создают эти проблемы самостоятельно. Тогда как кузнечное дело – это же не математика, это искусство. Тут нужен не только расчет, но и чутье, сила, опыт! Райнер создал гениальную формулу, но она не рассчитана на то, что кузнецы будут работать так, словно отрабатывают провинность. И поэтому ничего не получается.

Бьорн хмурится, а потом его взгляд, уже вооруженный новым знанием, снова устремляется на рабочих.

И я вижу, как до него доходит.

Он замечает и недостаточно сильные удары молота, и слабую хватку на клещах, и многие другие моменты.

Лицо Бьорна медленно наливается кровью.

— Ах они, гады! — рычит он, и его огромные кулаки сжимаются. — Саботажники! Я им сейчас устрою…!

— Стойте! — я кладу руку на его массивное предплечье, останавливая этого разъяренного медведя. — Не надо. Криком мы ничего не добьемся. Нам нужно понять, почему они это делают. Кто их надоумил. Разрешите мне поговорить с ними.

Он смотрит на меня, тяжело дыша, потом на свою сжатую в кулак руку, и, наконец, скрепя сердце, кивает.

Я подхожу к главному кузнецу – пожилому, седому мастеру с лицом, похожим на потрескавшуюся от жара землю.

Он как раз достает из горна очередной раскаленный добела слиток. Я принимаю самый смиренный и ученический вид.

— Мастер, — говорю я как можно уважительнее. — Простите, что отвлекаю. Я смотрю на вашу работу, и ничего не понимаю, но это завораживает. Можно задать вам глупый вопрос?