И вот он вытаскивает меня на улицу.

И я вижу самый настоящий АД.

Воздух густой от едкого дыма, пыли и озона. Вместо синего неба — клубящееся марево багровых и лиловых всполохов от сталкивающихся заклятий.

Где-то горит крыша флигеля, клубы чёрного дыма ползут к небу.

На земле — воронки, обломки камней, искорёженный металл.

И повсюду — движение. Тени сражающихся. Вспышки. Крики — нечеловеческие, полные боли и ярости.

Я вижу наших — стражников Эдгара в простой, но прочной броне, отчаянно держащих строй у главных ворот. Вижу, как падает один, пронзённый темным копьём.

Краем глаза замечаю Кирсана.

Он в центре двора, окружённый тремя такими же чёрными фигурами. Его плащ разорван, на лице — кровь, стекающая с виска.

Он отбивается с яростью загнанного зверя, его жезл описывает в воздухе сложные, смертоносные траектории, отсекая одну атаку за другой.

Но он отступает.

На одного мага Эшелона, может, он и нашёл бы управу. Но трое не по силам даже ему.

Все вокруг сражаются за свои жизни.

Никто не видит, как меня, как мешок с тряпьём, волокут через периметр боя, никто не слышит моих отчаянных призывов о помощи. Горло уже хрипит от дыма и громкого крика, но маг Эшелона, который меня тащит, даже не пытается заткнуть мне рот. Он и так знает, что все мои попытки позвать на помощь бессмысленны.

Меня тащат дальше. Я бьюсь, царапаю руку мага, пытаюсь ударить его ногой, но мои попытки ни к чему не приводят. Он просто не обращает на меня внимания.

Мы пересекаем двор, минуем вывороченные ворота… и оказываемся за пределами академии.

Здесь тише.

Бой остаётся позади, приглушённый стеной.

И здесь, недалеко от ворот, грозно сложив руки на груди и с наслаждением взирая на происходящее, стоит он.

Дракенхейм.

На его губах играет та самая, знакомая, леденящая кровь ухмылка. Его глаза горят холодным, торжествующим огнём. Он смотрит на меня, беспомощную и не представляющую угрозы, и его взгляд красноречивее любых слов.

Маг Эшелона с силой бросает меня на землю у самых его ног.

Удар выбивает воздух из лёгких. Я лежу на холодной, мокрой от росы траве, задыхаясь, и смотрю снизу вверх на того, кто стал воплощением всего моего кошмара в этом мире.

— Я же тебе говорил, что больше не буду играть с тобой в благородство? — говорит Дракенхейм мягко, обращаясь ко мне, почти ласково, — Я же говорил, что ты сделала неправильный выбор. И сейчас ты собственными глазами увидишь его последствия.

Пыль на языке.

Боль в горле от хватки мага и удара о землю.

А сверху — этот взгляд. Удовлетворённый, властный, торжествующий. Дракенхейм смотрит на меня, как коллекционер на редкую, пойманную бабочку, которую вот-вот пришпилит булавкой.

Я поднимаюсь на локтях, сплевывая на траву кровь, и смотрю ему прямо в глаза.

Мой голос хрипит, но я вкладываю в него все презрение, на которое способна.

— Ты много чего говорил, Дракенхейм. Например, что мы встретимся в зале Королевского Совета. Но что-то эта обочина не очень похожа на совет. Или ты заблудился?

Его ухмылка на миг застывает, а затем сходит с лица. Вместо неё появляется холодная, опасная гримаса.

Мои слова попали в цель — в его чудовищное самолюбие, в его желание выглядеть непогрешимым и всемогущим всегда и везде.

— Ты думаешь, я здесь шутки шутить пришел? — его голос становится ниже, приобретая рычащие нотки. — Сейчас, Анна, я добьюсь того, что все твои жалкие потуги, все твои бессонные ночи и вложенные деньги потеряют всякий смысл. Наблюдатели Совета, которые сейчас наверняка трясутся от страха, когда все закончится, не просто аннулируют результаты сессии. Они признают твой сарай непригодным для обучения. Твою академию закроют, а землю засыплют солью, чтобы здесь даже сорняки не росли. И ты отправишься туда, куда и должна была — на каторгу. А я… я займу своё место Хранителя.

— Не надейся, — я встаю, пошатываясь, и отряхиваю испачканную юбку. Страх есть, он сидит глубоко внутри, но злость сильнее. — У тебя ничего не выйдет. Наблюдатели согласились продолжить экзамены. Прямо сейчас, пока ты тут играешь в полководца, мои студенты заканчивают экзамены. Они завершают сессию, Дракенхейм. Твои фокусы не сработают.

На его лице впервые за всё наше знакомство появляется неподдельное, чистое изумление. Оно сменяется вспышкой такой ярости, что воздух вокруг него будто сгущается и начинает потрескивать.

Его глаза сужаются до щелочек, в них мелькает что-то древнее, первобытное, нечеловеческое.

— Они… согласились? На продолжение… здесь?

— Да, наблюдатели увидели в моих учениках больше мужества, чем ты способен проявить за всю свою жалкую, подлую жизнь, — бросаю я ему в лицо. — И они не просто сдают экзамены под звуки взрывов. Они их сдадут. И сдадут просто блестяще, слышишь?

Лицо Дракенхейма искажается. Маска лощеного аристократа трескается, обнажая звериный оскал.

— В таком случае, — цедит он сквозь зубы, начиная расстегивать воротник камзола, — ты не оставляешь мне выбора. Придется переходить к более… наглядным мерам.

Воздух вокруг него начинает вибрировать и нагреваться.

Его силуэт расплывается, увеличивается в размерах. Кожа темнеет, превращаясь в чешую цвета старой бронзы и запекшейся крови. Его одежда будто втягивается внутрь, растворяясь в клубящейся тьме, которая окутывает его фигуру. Сквозь клубы я вижу как плоть перестраивается, кожа покрывается чешуей цвета воронова крыла с мерцающим, нефритовым отливом.

Через мгновение передо мной стоит дракон. Огромный, дышащий жаром, с теми же надменными желтыми глазами, в которых читается все то же высокомерие, что и у человека.

Он издает рев, от которого дрожит земля, и одним движением, быстрым, как удар молнии, хватает меня когтистой лапой.

Мир переворачивается.

Земля уходит из-под ног.

Ветер бьет в лицо.

Я кричу, но мой крик тонет в шуме ветра.

Мы поднимаемся в небо. Я вишу в его когтях, как кукла, болтая ногами над горящей академией.

Мне до жути, до тошноты страшно, но я заставляю себя не закрывать глаза.

«Упрямая дура!», — голос звучит прямо у меня в голове. Глухой, рокочущий, словно мысли самого камня.

Я вздрагиваю.

Телепатия? Так вот как они общаются в этой форме…

«Раз они такие смелые, раз они продолжают писать свои каракули под огнем… Может, стоит поумерить их пыл?» — продолжает голос, полный яда. — «Как насчет показательной казни? Кого бы выбрать… О, я знаю. Тот очкарик. Которому уже ломали руку, но он, видимо, туго соображает. Как думаешь, если ему оторвут голову на глазах у всей комиссии, это будет достаточным поводом для прекращения экзамена?»

У меня внутри всё холодеет, и этот холод страшнее ледяного ветра, бьющего в лицо.

Нет. Не это. Только не это.

Ужас сжимает сердце в тиски.

Весь мой гнев, вся моя бравада мгновенно испаряются, оставляя вместо себя лишь первобытный, животный страх за своих учеников.

За жизнь Элиана.

— Не смей! — кричу я, срывая голос, хотя понимаю, что мои слова для него сейчас — не громче писка мыши. Я бьюсь в его хватке, царапая холодную чешую, но это как скрести скалу. — Даже не думай об этом! Они же дети, Дракенхейм! Ты слышишь меня?! Это просто дети, которые хотят учиться! Ты серьезно хочешь убить ребенка?!

Его когти сжимаются чуть сильнее, выбивая из меня воздух, но не причиняя мне сильного вреда.

«Дети?» — его мысленный голос полон ленивого, высокомерного презрения. — «Взгляни правде в глаза, Анна. Они уже взрослые. И они сделали свой выбор. Они решили остаться в твоей проклятой академии, под твоим началом. А значит, они сами несут ответственность за последствия. Взрослая жизнь полна разочарований… и опасностей».

Мы делаем широкий круг над горящим двором.

Я вижу крошечные фигурки внизу, мечущиеся в дыму, и сердце сжимается от боли.