Стена перед буром осыпается, и я вижу их.

Уродливые, мутно-серые наросты, вросшие в породу. Изнутри они испускают слабое, грязное, пульсирующее свечение, словно больные сердца.

Головка бура, сияющая магией стабилизирующих рун, медленно, неумолимо приближается к ним.

Ближе… Ближе…

Мое сердце останавливается.

И в тот миг, когда металл касается первого кристалла…

Не происходит ничего!

Совсем. Ничего.

Раздается лишь тихий, сухой хруст, и мерзкий нарост рассыпается в серую пыль.

Бур идет дальше, перемалывая пустышки одну за другой, словно это обычный известняк.

Нет ни взрывов, ни вспышек, ничего из того, что нам рассказывал Эдгар!

Я медленно, со свистом, выдыхаю воздух, который, кажется, держала в легких целую вечность и смотрю на Райнера.

Он бледный, как полотно, но на его лице сияет такая счастливая, такая восторженная улыбка, что мне хочется его обнять.

Победа!

Маленькая, буквально вырванная зубами, но победа! Первая настоящая победа!

Я поворачиваюсь к Эдгару.

На его суровом лице – чистое, незамутненное изумление. Он смотрит то на работающий бур, то на идеально гладкое отверстие в стене, и я вижу, как в его серых глазах зарождается уважение.

И только одно лицо в этой пещере не выражает радости. Лицо Гилберта.

На нем – маска злого, бессильного презрения. Но как только он замечает мой взгляд, выражение мгновенно меняется. Он напяливает на себя свою фирменную подобострастную улыбочку.

— Госпожа ректор, мои поздравления! — его голос сочится медом. — Блестящий результат! Гений господина Валериана не знает границ! Правда, я не совсем понимаю, к чему был весь этот шум с заменой. Мы ведь ничего не изменили в самом заклинании. Уверен, и с прошлым буром все прошло бы так же замечательно.

Я смотрю на него, и меня снова начинает трясти.

Но на этот раз – от ярости. Он пытается украсть нашу победу! Выставить меня сумасшедшей истеричкой, которая устроила цирк на ровном месте!

— Не согласна, — говорю я холодно. Я поворачиваюсь к Эдгару, который все еще с изумлением смотрит на работающий бур. — Господин Рокхарт. Раз уж эксперимент оказался успешным, я прошу вас провести еще одну, последнюю проверку. Чтобы закрыть все вопросы. Окончательно.

Эдгар смотрит на меня, затем на побагровевшего Гилберта.

— Какую еще проверку? — Эдгар отрывает взгляд от стены и смотрит на меня. В его глазах – усталость. Кажется, он сыт по горло всем этим представлением.

— Я хочу, чтобы мы запустили *старый* бур, — говорю я, глядя прямо на Гилберта и наслаждаясь тем, как в его глазах мелькает паника. — Просто включим его и посмотрим, что будет.

Эдгар некоторое время смотрит на мое решительное лицо, перевдит взгляд на внезапно побледневшего Гилберта, и тяжело кивает.

— Хорошо, — наконец, говорит он. — Тащите сюда старый бур. Посмотрим, что с ним «не так».

Рабочие с нескрываемым раздражением снова меняют буры. Старый, который я забраковала, возвращается на свое место.

Атмосфера в шахте становится еще более гнетущей. Гилберт стоит с видом оскорбленной невинности, Райнер – бледный, как полотно, а я – напряженная, как натянутая струна.

— Начинайте, — командует Эдгар, и в его голосе – ни капли энтузиазма.

Бур с натужным, надрывным гулом оживает. Он медленно ползет к стене, и я вижу, как руны на его поверхности мерцают, то вспыхивая, то почти затухая.

— Подходим к пустышке! — снова кричит рабочий.

И тут начинается то, чего я так боялась.

Кристалл-пустышка в стене… он словно оживает. Он жадно, как вампир, начинает всасывать в себя магию из рун на буре.

Тусклое серое свечение внутри него становится все ярче, превращаясь в ослепительно-белое, пульсирующее. Руны на буре, наоборот, гаснут одна за другой.

— СТОП! ГЛУШИ! — ревет Эдгар, но уже слишком поздно.

Раздается глухой, утробный хлопок. Нас накрывает волна горячего воздуха, в глаза летит пыль и мелкая каменная крошка.

Я инстинктивно опускаюсь на корточки, закрывая голову руками. На несколько секунд мир превращается в хаос из грохота, криков и летящих камней.

Потом все стихает. Я медленно поднимаю голову.

В воздухе висит густая пыль, дышать трудно. Вокруг стонут рабочие.

— Все целы?! — голос Эдгара, резкий и властный, разрезает тишину.

Он уже на ногах, помогает подняться одному из рабочих, отряхивает другого. Слава богу, кажется, никто серьезно не пострадал. Отделались ушибами и испугом.

Когда пыль немного оседает, мы все, как по команде, поворачиваемся к буру. Он замер, его головка дымится. В стене, на месте пустышки – черная, оплавленная дыра.

Эдгар подходит к буру и проводит по нему рукой в перчатке. Взрыв содрал с головки слой краски и металла, оставив глубокую царапину. И в этой царапине… что-то есть.

— Что это? — бормочет он, наклоняясь ниже.

Я подхожу и тоже смотрю. Царапина неровная. И она вскрыла то, чего не должно быть.

Тонкий, почти невидимый сварной шов. И из этого шва тонкой струйкой сыплется мелкий, серый порошок.

Такой же, как тот, в который превратились пустышки под ударами первого бура.

— Он не цельнолитой, — тихо, почти шепотом, говорит Райнер. — И он наполнен… порошком из кристаллов-глушителей.

В этот момент я, наконец, понимаю.

Они подсунули нам не просто плохой бур. Они подсунули нам бомбу.

Стабилизирующее заклинание Райнера, вместо того чтобы гасить магию в стене, всасывалось в сам бур, вызывая перегрузку и усиливая взрыв.

— Не может быть! — ахает Гилберт, и в его голосе столько нарочитого, театрального ужаса, что мне становится противно. — Это… это диверсия!

Эдгар медленно, очень медленно, поворачивается к нему.

Его лицо – маска из застывшего, холодного гнева. Он игнорирует спектакль Гилберта.

— Гилберт, — его голос тихий, спокойный, и от этого спокойствия по спине бегут мурашки. — В эту шахту по уставу положено брать только цельнолитые буры из закаленной стали. Этот – составной. Экспериментальная модель, которую списали пять лет назад из-за нестабильности. Он хранился на дальнем складе. Ответь мне только на один вопрос, Гилберт…

Он делает шаг к своему помощнику, и тот инстинктивно отшатывается.

— …какого демона он делает здесь?

Вопрос Эдгара повисает в густом, пыльном воздухе, острый и смертоносный, как занесенный для удара клинок.

Я вижу, как Гилберт бледнеет, как на его лбу выступает испарина. На мгновение мне кажется, что он сломается, сознается, упадет на колени…

Но он лишь на секунду теряет самообладание. Уже в следующее мгновение он берет себя в руки, и на его лице снова появляется выражение оскорбленной добродетели.

— Господин Рокхарт, я… я в шоке не меньше вашего! — его голос дрожит, но на этот раз, я уверена, это – чистый театр. — Это чудовищная ошибка! Должно быть, кто-то из кладовщиков перепутал маркировку. Я лично отдавал приказ привезти сюда стандартный цельнолитой бур! Но вы же знаете, какой у нас сейчас аврал, последняя проверка выявила микротрещины в нескольких основных бурах, их срочно отправили на переплавку. Этот, видимо, был единственным доступным на ближнем складе! Я должен был лично проконтролировать, моя вина! Но я был так занят открытием наших новых шахт…

Я слушаю его, и меня душит ярость. Бессильная, кипящая ярость.

Какая гладкая, какая продуманная ложь!

Он все предусмотрел. Свалил вину на мифического кладовщика, прикрылся авралом…

Не подкопаешься!

Я-то знаю, что он врет, но как это доказать?

Но Эдгар, кажется, и не собирается ничего доказывать. Он смотрит на Гилберта с каким-то странным, почти ласковым прищуром, который пугает меня гораздо больше, чем его гнев.

— Аврал, говоришь? — тянет он, доставая из внутреннего кармана какой-то сложенный вчетверо пергамент. Мое сердце подпрыгивает – это же та самая бумага, которую я ему отдала! — Это, должно быть, очень серьезный аврал, Гилберт, раз он заставил тебя отправить в столицу двух наших лучших мастеров-рунологов. Прямо в день провала первого эксперимента. И, что самое интересное, — он хищно улыбается, — не доложив об этом мне. Что же у вас там такое стряслось, а, Гилберт?