— А с вами, госпожа, разговор будет куда длиннее. Вы не имели никакого права разбазаривать средства академии, которые вам не принадлежали. И, судя по тому, что я слышал помимо этих обвинений, список ваших прегрешений почти бесконечен.

И все-таки, я ликую. Пусть я пока не подозреваю какое решение Исадор пример на мой счет, но я рада, что справедливость хотя бы в отношении этой троицы и Диареллы, будет восстановлена.

— Однако, я никак не ожидал, что проблемы будут и с вами, госпожа ректор, — его взгляд впивается в меня, и мое торжество мгновенно испаряется, сменяясь ледяной паникой.

Вот… очередь дошла и до меня.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Однако… — он делает паузу, — …в отличие от этих… отбросов, я беспристрастен. И я готов дать вам шанс объясниться.

Он смотрит на меня в упор, и его глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу.

— Все было именно так? Вы действительно похитили, удерживали взаперти, а потом еще и пытали преподавателя?

Его вопрос, опасный и острый, как лезвие, повисает в воздухе.

Я смотрю в его ледяные глаза и чувствую, как паника ледяными тисками сжимает горло.

Что ответить? Что?!

Солгать? Сказать, что Диарелла все выдумала?

Но Исадор – не идиот. Он проведет расследование, найдет Финеаса, вытрясет из него сю правду и моя ложь вскроется, похоронив меня под своими обломками окончательно.

Сказать правду? Признать, что да, мы удерживали преподавателя, применяли к нему силу?

Еще хуже! Это самоубийство. Это прямое признание в преступлении, которое перечеркнет все – и наше хрупкое доверие с Исадором, и пари, и мое будущее.

Я в ловушке.

В безжалостном капкане, который мне устроила эта гадюка Диарелла. Я вижу ее торжествующую, злорадную ухмылку, вижу предвкушение на лицах инспекторов. Хоть они сами одной ногой в тюрьме, они с вожделением ждут, что зацепит и меня.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

Воздуха не хватает.

И в этот момент, на самом дне этого ледяного омута отчаяния, во мне вдруг вспыхивает искра холодной, звенящей, учительской ярости.

Хватит! Хватит бояться! Хватит играть по их правилам!

Надо сказать правду. Но выложить ее с нашей позиции, показать нашу точку зрения!

Я поднимаю голову и смотрю прямо в глаза Исадору.

— Господин Исадор, — я заставляю свой голос звучать так ровно, как это только возможно. — Если вы позволите, я отвечу на ваш вопрос по пунктам. Похитили ли мы преподавателя? Нет. Мы задержали диверсанта, который только что совершил преступление, едва не уничтожившее всю академию.

Я вижу, как удивленно вскидываются брови Диареллы. Кажется, она не ожидала такого ответа.

— Удерживали ли мы его взаперти? Да. Потому что он пытался сбежать, чтобы замести следы. У нас не было другого выбора, кроме как изолировать его до выяснения всех обстоятельств.

Я делаю паузу, собираясь с духом перед самым страшным обвинением.

— Пытали ли мы его? — я смотрю Исадору прямо в глаза, и в моем голосе нет ни тени сомнения. — Категорически нет. Методы допроса магистра-протектора Громвальда, возможно, были… излишне экспрессивными. Но они не выходили за рамки необходимого воздействия на человека, который отказывался сотрудничать со следствием. И я, как ректор, беру на себя полную ответственность за его действия.

Я замолкаю.

Я сказала все.

Честно, не пытаясь ничего скрыть или приукрасить.

Я вижу, как на лице Исадора проскальзывает тень… чего-то похожего на интерес.

— У нас есть доказательства его вины, — решаю я поставить в этом вопросе жирную точку и достаю из кармана ту самую стабилизирующую клипсу. — Это было найдено на месте преступления. И эта вещь принадлежит магистру Финеасу.

Исадор берет клипсу, внимательно осматривает ее.

— Господин Исадор, я действовала в условиях чрезвычайной ситуации, — заканчиваю я, и мой голос снова дрожит, но на этот раз – от искренности. — Я действовала, как руководитель, обязанный защищать вверенное мне учебное заведение. Возможно, я превысила свои полномочия. Возможно, я нарушила какие-то правила. Но я сделала то, что должна была. И если за это меня ждет наказание… я приму его.

В кабинете снова воцаряется тишина.

Я стою перед ним, выложив все карты на стол, и жду его приговора.

Он долго смотрит на клипсу в своей руке, потом на меня.

Лиицо Исадора непроницаемо.

Я стою, не смея дышать, и чувствую, как по виску стекает капелька холодного пота.

— Ваша логика, госпожа ректор, — наконец, говорит он, и его голос снова ровный, безэмоциональный, — …опасна.

Мое сердце ухает куда-то вниз.

— Вы оправдываете беззаконие благими намерениями, — продолжает он, и каждое его слово – это удар молота по моим надеждам. — С формальной точки зрения, госпожа Диарелла права. Вы, ректор академии, и декан факультета, — два высших должностных лица, — совершили самоуправство. Вместо того, чтобы доложить о диверсии в Совет и доверить расследование официальным органам, вы устроили самосуд.

— Каким еще официальным органам?! — не выдерживаю я, и мой голос срывается от отчаяния. — Этим?! — я тычу пальцем в сторону трясущихся инспекторов. — Да я боялась вам писать, господин Исадор! Боялась, что вы тоже заодно с ними! Откуда мне было знать, кому в вашем Магическом Совете можно доверять, а кто – такой же продажный шантажист?!

Мои слова, полные горечи и обвинения, повисают в воздухе.

Я вижу, как на безупречном лице Исадора проскальзывает тень… смущения. Он поджимает губы, и в его глазах я вижу холодный огонь.

— Ваши упреки, госпожа ректор, — говорит он тихо, но с такой сталью в голосе, что я невольно отступаю, — к сожалению, справедливы. И поверьте, эта ситуация будет иметь самые серьезные последствия для всей структуры Совета. Но, — он снова смотрит на меня, и его взгляд тяжелеет, — это не отменяет вашей вины. Поступок, недостойный ректора.

В этот момент дверь в кабинет распахивается, и в проеме появляются двое стражников в черной форме. Те самые, что привезли меня сюда.

Диарелла и инспекторы, увидев их, начинают причитать. Шлихт падает на колени, умоляя о пощаде. Диарелла разражается истерическими рыданиями. Грубер, кажется, все-таки теряет сознание. Кнотт пытается броситься к выходу, но его тут же ловят и скручивают.

А я… я смотрю на все это, и чувствую лишь глухое, безнадежное отчаяние.

Я боролась.

Я так отчаянно боролась.

Я вытаскивала эту академию из болота, рисковала своей свободой, ставила на кон все…

И теперь, из-за одной извращенной, лживой жалобы этой гадины, все мои труды не просто пошли прахом. Под угрозой оказалась моя собственная жизнь.

Я смотрю на стражников, на плачущую Диареллу, на потерявших всякое человеческое достоинство инспекторов, и понимаю, что проиграла.

Внутри все обрывается. Нет ни гнева, ни страха. Только глухая, всепоглощающая пустота. Я так отчаянно боролась… но в итоге оказалась в той же клетке, что и эти мерзавцы.

Я делаю шаг вперед, протягивая руки стражникам.

— Я готова, — говорю я, и мой голос звучит глухо и безжизненно. — Но, господин Исадор, у меня есть одна, последняя просьба.

Он смотрит на меня своим ледяным, непроницаемым взглядом.

— Позвольте мне передать распоряжения моим помощникам. Всего несколько минут. Чтобы работа в академии не остановилась. Чтобы они знали, что делать дальше.

Даже сейчас, на краю пропасти, я не могу просто так все бросить.

Я чувствую ответственность за тех, кто мне поверил. За Райнера, за Лайсию, за Камиллу.

— Вы сможете сделать это под моим личным наблюдением. Когда мы прибудем в здание Совета, — холодно отвечает он.

— Спасибо и на этом, — шепчу я, и в моих словах – вся горечь этого поражения.

Нас ведут по коридору.

Меня, ректора, и их – вымогателей, мошенницу, предателей. Всех вместе, одной позорной толпой.