Кажется, я наконец-то смогу выдохнуть…

— Госпожа Анна! Наконец-то вы вернулись!

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности.

Из дверей главного холла вылетает взволнованная Лайсия. Глаза ее горят, рыжие косички растрепались, дышит она так, будто пробежала марафон.

Мое хрупкое спокойствие лопается, как мыльный пузырь. Я напрягаюсь всем телом.

— Что-то опять случилось? — спрашиваю я, уже готовясь к худшему.

— Там… там со студентами беда! — выпаливает Лайсия.

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику. Студенты! Драка? Пожар? Новое нападение? Кого-то ранили?

— Что с ними?! Где они?! — я хватаю ее за плечи.

«Да что ж это за академия такая,» — с тоской думаю я. — «Настоящая пороховая бочка! Нельзя и на пять минут расслабиться!»

— Идемте скорее! Они все у вашего кабинета!

Она хватает меня за руку и буквально тащит за собой.

Я мысленно стенаю.

Ну почему каждый раз, как только появляется луч надежды, тут же сгущаются тучи, еще чернее прежних?

Лайсия подтаскивает меня к моему кабинету, и я вижу их. Толпа. Человек тридцать студентов стоят перед дверью, переминаются с ноги на ногу и при виде меня замолкают.

Но все живы, здоровы, крови нет, ничего не горит…

Я в полном недоумении.

Я поворачиваю к себе Лайсию и смотрю ей прямо в глаза.

— Лайсия, а ну ка объясни толком. В чем дело?

Она нервно сглатывает, ее взгляд бегает по лицам студентов.

— Они… — шепчет она, и ее голос дрожит. — Они хотят уйти, госпожа ректор. Забрать документы. Все.

Я смотрю на нее, потом на молчаливую толпу студентов, и чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

— Что?!

Я не ослышалась? Они хотят… уйти? Забрать документы? Все тридцать человек?

Да это же… это же кошмар! Полнейшая катастрофа!

Из толпы отделяется знакомая фигура.

Тот самый парень в громадных очках, с которым я столкнулась в свой первый день. Тот, что с таким презрением говорил об инспекторах и все же указал мне дорогу.

Он подходит ближе, и я вижу, что, несмотря на внешнее спокойствие, его руки, сжимающие какую-то книгу, мелко дрожат.

— Госпожа ректор, — говорит он, и его голос, хоть и тихий, звучит на удивление твердо. — От лица всех собравшихся я прошу вас отдать распоряжение подготовить наши личные дела и документы для отчисления. Мы хотим покинуть академию.

Его слова – как удар под дых.

Я с трудом заставляю себя дышать.

Внутри все опускается, сжимается в тугой, холодный комок отчаяния. Я только что вернулась окрыленная, с надеждой, с планом… А меня встречает такое…

— Но… почему? — я обвожу взглядом их лица. Молодые, хмурые, разочарованные. — Почему вы вдруг решили уйти прямо сейчас? Что случилось?

В толпе раздается возмущенный гул.

Парень в очках криво усмехается.

— Вы еще и спрашиваете? — в его голосе звенят нотки горькой иронии. — Преподавателей не хватает, половина лекций отменяется. Стены едва не падают нам на головы. В библиотеке скоро грибы можно будет собирать. Мы предоставлены сами себе. Мы надеялись… — он делает паузу, и его взгляд становится жестче, — …мы надеялись, что после вашей пламенной речи на собрании что-то изменится. Но не изменилось ничего. Мы просто теряем здесь время…

Я слушаю его, и щеки у меня горят от стыда.

С их точки зрения, он абсолютно прав. Они не видят моей борьбы, моих переговоров, моих маленьких побед.

Они видят только то, что видели и прежде: разруху и бездействие.

— Но прошло совсем немного времени! — пытаюсь возразить я, хотя и понимаю, как слабо это звучит. — Нельзя изменить все за один миг! Мы… мы уже на верном пути. Сейчас главное – пройти инспекцию. А как только мы решим этот вопрос, то сразу же займемся и остальными проблемами. В том числе и учебным процессом.

Парень в очках криво усмехается. И от этой усмешки мне становится не по себе

— Инспекцию? А вы сами-то верите, что мы ее пройдем?

Его вопрос попадает в самое сердце. Я хочу резко, хлестко ответить ему, сказать, что, конечно, верю! Что у меня все под контролем! Хочу отчитать его, но… не могу. Потому что понимаю: в его вопросе нет издевки. В нем – горькая, убийственная правда.

Потому что я и сама могу лишь бороться и надеяться, что мои усилия не пропадут даром.

Потому что вся моя гениальная стратегия, весь мой план по спасению – это хрупкий, почти невесомый карточный домик.

Чтобы пройти инспекцию, нужно залатать самые зияющие дыры в этой развалине.

Чтобы залатать дыры, нам нужны деньги.

Чтобы получить деньги, надо договориться с Рокхартом.

Чтобы договориться с Рокхартом, нужно доказать ему, что план Райнера работает, а сам Райнер – не вредитель, а гений, которого подставили.

Чтобы доказать это, нам нужно провести эксперимент, в котором нам, скорее всего, будет мешать хитрый и коварный Гилберт и саботировать недовольные рабочие.

Целая цепочка, целая шаткая, хрупкая конструкция, готовая рухнуть от малейшего дуновения ветерка.

И если хоть одно звено в этой цепи сломается, если хоть один мой план пойдет не как надо… все полетит к чертям.

И академия, и моя свобода.

Поэтому, я стою перед ними, перед этими тридцатью разочарованными студентами, и силой воли заставляю себя улыбаться. В то время, как внутри меня – ледяная, звенящая пустота.

Но потом… потом сквозь эту пустоту пробивается что-то еще.

Не отчаяние, нет.

Скорее, упрямая учительская жилка, которая не позволяет сдаваться, даже когда кажется, что все потеряно.

Я смотрю на парня в очках, на его дрожащие руки, на его горькую усмешку, и понимаю, что не могу так просто отступить.

Я делаю глубокий вдох, и пустота внутри сменяется решимостью.

— Спасибо, — говорю я, и от моего неожиданно спокойного голоса гул в толпе стихает. — Спасибо за то, что вы пришли ко мне. За то, что не стали шептаться по углам, а сказали все прямо и честно. Я ценю это.

Парень в очках удивленно смотрит на меня. Кажется, он ожидал чего угодно – уговоров, угроз, обещаний – но не благодарности.

— Вы правы, — продолжаю я, обводя взглядом их лица. — Абсолютно правы. Академия в ужасном состоянии. И да, моя речь на собрании – это пока всего лишь слова. Я понимаю ваше недоверие, когда вы говорите, что не видите изменений. Потому что пока все самые важные изменения происходят в нашем составе, во встречах и договорах. Так, например, я нашла казначея, который прямо сейчас ищет способы залатать дыры в нашем бюджете. Я нашла защитника, который уже сейчас чинит наши охранные руны. И я… — я делаю паузу, — я нашла нам потенциального спонсора. И переговоры, которые я с ним провела… вселяют надежду.

На лицах некоторых студентов появляется интерес. Даже парень в очках смотрит на меня с уже куда большим уважением.

— Послушайте, я не прошу вас оставаться здесь до последнего, надеясь, что однажды вы сможете застать день, когда мои обещания будут исполнены, — продолжаю я, чувствуя, что нащупала правильный тон. — Я прошу вас дать мне шанс доказать все это делом. Дайте мне две недели. Всего четырнадцать дней. Если за эти две недели вы не увидите реальных, ощутимых перемен к лучшему, я тут же подпишу ваши заявления об отчислении. Без единого вопроса. Но дайте мне этот шанс. Не бросайте свой дом, пока есть хоть малейшая возможность его спасти.

Я замолкаю, и в наступившей тишине, кажется, можно услышать, как пылинки оседают на пол. На нескольких лицах я вижу сомнение, проблеск надежды. Но парень в очках лишь горько качает головой.

— Госпожа ректор, у нас нет этих двух недель, — говорит он тихо, но так, чтобы слышали все. — Каждый день, проведенный здесь впустую, – это пропасть между нами и нашими сверстниками из других, более успешных академий. Нам нужно учиться, чтобы работать. Чтобы помогать своим семьям. Для многих из нас эта академия – не роскошь, а единственная возможность выбиться в люди. Поэтому даже один день простоя – это катастрофа. Извините, но мы и так слишком долго ждали и надеялись на чудо. Больше оставаться здесь мы не можем. Тем более, когда у нас появились другие варианты.