Я с трудом сдерживаю торжествующий вздох. Так он все-таки меня услышал!

Он не просто отмахнулся от моих подозрений, он принял их к сведению!

И сейчас, как опытный следователь, он загоняет Гилберта в угол, используя мои же улики.

Но Гилберт и тут не теряется.

— Господин Рокхарт, я действовал в ваших же интересах! — с жаром восклицает он. — Из столичной кузни пришло срочное сообщение о поломке плавильной печи! Угроза срыва контракта! Я не хотел беспокоить вас по таким… оперативным вопросам и взял на себя смелость отправить туда обоих мастеров, чтобы они решили проблему как можно быстрее! Я могу предоставить донесение!

Этот гад предусмотрел все.

Я уверена, что он заранее подготовил фальшивые отчеты, фальшивые донесения…

Он выстроил себе идеальное алиби.

Моя интуиция кричит, что это ложь, наглая, продуманная ложь, но на каждое обвинение у него готов ответ.

Эдгар тяжело вздыхает, словно ему наскучил этот цирк.

— Да, Гилберт, — говорит он с какой-то усталой иронией. — Ты, как всегда, очень убедителен. Преданность, инициативность… все, как я люблю. Вот только…

Он снова лезет во внутренний карман и достает еще один листок. Тот самый. Мой главный козырь.

— Как ты объяснишь это?

Он разворачивает записку, которую я оставила у него вчера, и медленно, с расстановкой, зачитывает вслух:

— «…господин Рокхарт полностью одобряет временную замену дорогостоящих гномьих стабилизирующих рун на более доступные аналоги…» Звучит убедительно, — усмехается Эдгар, и его усмешка не предвещает ничего хорошего. — Вот только одна проблема, Гилберт.

Он подносит записку к самому лицу своего помощника.

— Это… не моя подпись!

Эти четыре слова падают в звенящую тишину шахты, как четыре ледяных камня.

Рабочие замирают.

Райнер испуганно втягивает голову в плечи.

Я чувствую, как по спине бежит холодок.

Шах и мат.

На лице Гилберта отражается чистая, незамутненная паника. Он смотрит то на Эдгара, то на записку, и я вижу, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти выход из этой смертельной ловушки.

— Но… господин Рокхарт, позвольте! — он пытается нацепить на себя маску ледяного спокойствия, но голос его предательски дрожит. — Должно быть, вы просто забыли! Помните, на я как-то приносил вам на подпись целую кипу бумаг? Вы еще жаловались, что у вас рука устала все подписывать. Наверное, этот документ просто затесался среди прочих, и вы подписали его машинально…

Эта слабая, жалкая попытка выкрутиться становится последней каплей.

Терпение Эдгара лопается.

Я чувствую, как меняется сама атмосфера вокруг него.

Воздух становится тяжелее, холоднее.

Это не просто злость. Это ярость.

Холодная, первобытная, драконья ярость, от которой мне, стоящей в нескольких шагах, становится не по себе.

Я на его стороне, но сейчас мне откровенно страшно.

— Не держи меня за идиота, Гилберт! — рычит Эдгар, делая шаг вперед. Гилберт отшатывается, упираясь спиной в стену. — Я могу машинально подписать счет на поставку руды! Я могу машинально одобрить график отпусков! Но я бы НИКОГДА, слышишь меня, НИКОГДА не подписал распоряжение, которое ставит под угрозу жизни моих людей и репутацию моего дела! НИКОГДА!

Под этим напором Гилберт ломается. Окончательно и бесповоротно.

Вся его лощеная уверенность, вся его напускная вежливость слетели с него, как дешевая позолота, обнажив жалкую, паникующую сущность.

— Я… я не знаю… это не я… это все он! — он тычет дрожащим пальцем в сторону Райнера. — Этот арканометрик! Он меня запутал, подсунул бумаги… я не знал…

Я смотрю на это жалкое зрелище с холодным презрением.

Змей сбросил кожу, и под ней оказался всего лишь трусливый слизняк.

Но Эдгар, кажется, уже не слушает его лепет. Его гнев сменяется чем-то более тяжелым. Глубокой, горькой обидой.

— Я не ожидал от тебя такой подлости, Гилберт, — говорит он, и в его голосе звучит неподдельная боль. — Я же обещал твоему отцу… Я вырастил тебя, как собственного сына! Я доверял тебе, как самому себе! А ты…

— Только я тебя об этом не просил! — вдруг взвизгивает Гилберт, и в его голосе смешиваются ненависть и слезы. Он поднимает на Эдгара полное яда лицо. — Если бы не ты, мой настоящий отец все еще был бы жив!

Я замираю.

Что?

В шахте повисает оглушительная, мертвая тишина. Я смотрю на искаженное от ненависти лицо Гилберта, на окаменевшее от шока лицо Эдгара, и понимаю, что только что стала свидетельницей чего-то ужасного. Чего-то, что гораздо сложнее и страшнее, чем обычная производственная диверсия.

— Так это… месть? — голос Эдгара звучит глухо, в нем – смесь неверия и глубокой, раненой обиды. — Все это… из-за мести?

Я смотрю на него, и мое сердце сжимается от сочувствия.

— Месть? Тебе? — Гилберт вдруг разражается высоким, нервным смехом. — Слишком много на себя берешь, Рокхарт! Не тебе я мстил! А ему! Отцу!

Он выплевывает эти слова, и в его голосе столько застарелой, детской боли, что мне становится не по себе.

— Он любил эти проклятые шахты больше, чем меня! Он жил здесь! Он дышал этой каменной пылью! Он забыл, что у него есть сын! А потом… потом он умер! Умер, защищая тебя! Из нас двоих он выбрал тебя! Он должен был вернуться домой, но он предпочел умереть за тебя! За эти проклятые рудники и кузницы!

Я ошарашена.

Я смотрю на этого человека, который только что чуть не убил всех нас, и чувствую странную, неправильную смесь из отвращения и… жалости.

Какая же чудовищная, извращенная логика!

Он столько лет носил в себе эту обиду, эту ненависть, пестовал ее, пока она не отравила его душу окончательно.

Тяжелее всего, кажется, Эдгару. На его лице – целый спектр эмоций: шок, боль, горечь, непонимание…

— Гилберт, — говорит он тихо, и в его голосе нет гнева, только бесконечная усталость. — Давай поговорим. Наедине. Пойдем в мой кабинет, и…

Но Гилберт, кажется, понимает, что зашел слишком далеко. Что пути назад нет. И он делает единственное, что ему остается.

Он срывается с места и бросается в один из темных боковых туннелей!

— Поймать его! — ревет Эдгар.

Но все происходит слишком быстро. Рабочие ошарашены, я – в ступоре. Гилберт уже почти скрывается в темноте…

И тут происходит нечто невероятное. Райнер, тихий, интеллигентный Райнер, который все это время стоял позади меня, делает резкий выпад рукой.

— Stupeo gummi! — выкрикивает он, и с его пальцев срывается сгусток чего-то вязкого, похожего на смолу.

Эта субстанция попадает Гилберту точно под ноги, сцепляя их намертво как цемент. Гилберт взмахивает руками и с громким стуком падает на каменный пол.

Я в шоке смотрю на Райнера. Вот тебе и «ботаник»!

Рабочие, опомнившись, тут же наваливаются на барахтающегося Гилберта, скручивают ему руки.

— В мой кабинет его, — ледяным тоном приказывает Эдгар. — И глаз не спускать.

Двое рабочих, пыхтя, уводят упирающегося и выкрикивающего проклятия Гилберта.

В шахте снова воцаряется тишина, но теперь она кажется еще более тяжелой и гнетущей.

Я остаюсь в полной растерянности. Я смотрю на разбитое, опустошенное лицо Эдгара и не знаю, что сказать. Любые слова сейчас будут неуместны.

Он перехватывает мой взгляд. На мгновение я вижу в его глазах глубокую, почти человеческую боль.

Но потом она исчезает.

Взгляд снова становится жестким, властным.

Маска снова на месте. Дракон вернулся.

— Эксперимент не закончен, — говорит он, и его голос не допускает возражений. — Мы добились результата, теперь нужно его закрепить. Продолжайте.

Он разворачивается и, не глядя больше ни на кого, уходит следом за своими рабочими.Мы буквально заставляем себя вернуться к возвращаемся к работе.

Атмосфера в шахте мрачная, как на похоронах. И тем не менее, что-то неуловимо изменилось.

Рабочие больше не смотрят на Райнера с ненавистью. Теперь в их взглядах – смесь страха, удивления и зарождающегося уважения.