Элиан бледнеет еще сильнее.

— Он прав, Элиан, — подтверждаю я, — На тебя напали из-за меня. Из-за того, что ты мой студент. Из-за того, что ты показал блестящий результат. Кое кто не хочет, чтобы наша академия стала лучшей на летних экзаменах. Нас хотят лишить шанса.

Элиан некоторое время смотрит мне в глаза своими умными, понимающими глазами.

— Госпожа ректор, — говорит он твёрдо, хотя и тихо. — Я учился в академии Чернолесья, еще когда она была в руинах. Когда оттуда ушли все, кто только мог. И я сам хотел это сделать. Но я решил остаться. Я увидел, что вы делаете. Я увидел, как всё меняется. Если из-за этого у академии появились такие враги… значит, вы делаете что-то очень и очень правильное. И я горжусь, что учусь здесь. Травма – ничего. Главное, что моя голова в порядке. Формулы-то все тут, — он слабо ткнул пальцем в свой висок. — На крайний случай, я могу сдавать экзамены устно или научусь писать левой рукой. Говорят, это хорошо прокачивает другое полушарие мозга.

От его слов, от этой искренней, юношеской верности, у меня к горлу подступает ком.

Я крепко сжимаю его здоровую руку, не в силах вымолвить ни слова.

Благодарность к этому парню бесконечна.

Вот только, он был не прав.

Не всё было в порядке. Совсем не в порядке.

Я выхожу из палаты, шатаясь, как пьяная.

Гнев, холодный и расчетливый, вытесняет страх.

Они перешли черту.

Одно дело – угрожать мне. И совсем другое – трогать моих студентов.

— Как вернемся, найди Райнера, — говорю я Громвальду, когда мы выходим на крыльцо лечебницы. — Пусть завтра прямо с утра соберет обе группы. И нашу ударную и тех ребят, которых мы готовили на замену. Мне нужно будет с ними серьезно поговорить.

***

На следующий день, ранним утром, я собираю их в самом безопасном месте, какое только можно найти на территории академии, — в подвальном зале, который Кирсан опутал защитными чарами так, что, кажется, даже мысль здесь не просочилась бы наружу.

Передо мной стоит надежда всей академии. Элиана, бледная, но собранная. Двое других юношей из первой пятёрки – целеустремлённый Винс и замкнутый Марк. А так же несколько самых подающих надежды «перебежчиков» и ребят, которые лишь немногим уступают ударной пятерке.

Лучшие из лучших.

Они смотрят на меня с ожиданием и скрытой тревогой. Новость об Элиане уже облетела академию, обрастая слухами.

Бедные…

Такие молодые, такие талантливые. Которые пришли сюда учиться, строить будущее, а попали на линию фронта.

Я обвожу их взглядом, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё закипает.

— Вы уже знаете, что вчера случилось с Элианом, — начинаю я без предисловий. Мой голос звучит непривычно сухо и ровно. — То, что я скажу дальше, не должно выходить за стены этой комнаты. Но вы обязаны это знать.

— То, что случилось с Элианом… это не случайность. И не обычное уличное нападение.

Я вижу, как они переглядываются.

— Дело в том, что у Академии Чернокнижья появились враги. Очень могущественные. Раньше их цель была я – как ректор. Теперь, — я посмотрела на каждого по очереди, — их цель – вы. Те из вас, кто показывает выдающиеся результаты. Кто может привести академию к победе на летней сессии.

В зале повисает гнетущая тишина.

Марк сжимает кулаки. Элиана прикрывает рот ладонью.

— Поэтому, продолжая учиться, стремиться за высшими баллами и местом в тройке лучших, вы автоматически становитесь мишенями.

Я подхожу к столу, на котором лежит стопка заранее подготовленных бланков.

— Я считаю, что у вас должен быть выбор. Честный выбор. Поэтому, если эта перспектива вас пугает, если вы не готовы брать на себя такой риск… я всё пойму. Прямо сейчас я готова подписать документы о вашем переводе в любую другую академию по вашему выбору, с наилучшими рекомендациями от меня лично. Никаких упрёков, никаких обид. Вы имеете на это полное право.

Я беру бланки в руки.

— Я не имею права требовать чего-то требовать от вас в такой ситуации. Вы прежде всего студенты, а не солдаты. Ваша жизнь и здоровье важнее любых амбиций, любых рейтингов и любой академии. Однако, — я снова поднимаю на них взгляд, и в нём, надеюсь, горит вся моя решимость, — если вы решите остаться… то знайте. Я не брошу вас. Я сделаю всё, что в моих силах и даже больше, чтобы защитить вас. Охрана будет усилена. Учебный процесс мы перестроим с учётом новых реалий. Вы будете учиться в условиях, максимально приближенных к боевым. Но даже так, риск какой-нибудь непредвиденной ситуации все равно остается.

Я раздаю каждому из них бланки и возвращаюсь к столу.

Тишина становится оглушительной.

Я слышу, как тикают часы на стене, отмеряя секунды.

Элиана замирает. Её рука, потянувшаяся было к стопке бумаг, зависает в воздухе, пальцы мелко дрожат.

Я вижу, как она кусает губу, вижу смятение в глазах Марка, вижу, как остальные обмениваются тревожными, сбитыми с толку взглядами.

Им страшно. Но в то же время я вижу в их глазах что-то еще.

Злость? Обида? Нежелание отступать?

Этот выбор дается им невыносимо трудно.

Они разрываются между инстинктом самосохранения и мечтой, которую я же в них и разожгла.

И я чувствую себя палачом, который заносит топор над их будущим.

— Не решайте сейчас, — говорю я мягко, прерывая затянувшуюся тишину. — Вы на эмоциях. Вам нужно остыть, подумать, взвесить все риски. Заберите эти заявления с собой. У вас есть время до завтрашнего утра.

Они медленно, словно во сне, берут листы и поднимаются со своих мест.

— И помните, — добавляю я, когда они уже подходят к двери, — этот разговор должен остаться в этих стенах. Никто не должен знать, что я предложила вам уйти. Это… для вашей же безопасности. Я доверяю вашей рассудительности и чести.

Они кивают и выходят, оставляя меня одну в гулкой тишине кабинета.

Весь оставшийся день я не нахожу себе места.

Отчёты Райнера и Лайсии пляшут перед глазами бессмысленными цифрами. Чай, который приносит Камилла, кажется горьким. Я ловлю себя на том, что снова и снова смотрю в окно, на тренировочный двор, где Громвальд ставит базовые стойки первокурсникам.

Каждый их смех, каждый возглас – укол.

А если завтра их станет меньше?

А если все они уйдут и я снова останусь ни с чем?

Я разрушаю то, что сама же и начала строить. И от этой мысли становится физически тошно.

Спасает только работа. Я пишу письма, подписываю приказы, механически отвечаю на вопросы. Но внутри – пустота, заполненная тревожным гулом.

К вечеру, когда солнце уже клонится к закату, во дворе раздаётся знакомый стук копыт.

Эдгар. Он в дорожном плаще, с лёгкой пылью на сапогах. Его лицо, обычно такое суровое, смягчается, едва он видит меня.

— Анна.

Одно только моё имя, произнесённое его низким, тёплым голосом, заставляет сжаться что-то внутри.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается жалкая гримаса.

— Я всё испортила, — срывается с губ, прежде чем я успеваю подумать. — Я запугала их. Я предложила им бежать. Я… я дала им выбор, а теперь боюсь, что они сделают его.

Он молча снимает плащ, вешает его на спинку стула, и подходит ко мне. Не обнимает – просто садится рядом, его присутствие само по себе – опора.

— Ты поступила правильно, — говорит он спокойно. — Честно. А то, что этот выбор даётся им трудно, и тебе – тоже, лишь доказывает, что вы не бездушные пешки. Ты уважаешь их, ценишь, и они чувствуют это, ценят тебя. Иначе, они сразу бы ушли, как только узнали о том, что произошло с Элианом.

— Они дети, Эдгар! — выдыхаю я, и голос снова предательски дрогнул. — Они оказались под ударом из-за моих разборок с…

— С королевской карьеристкой и её любовником, — заканчивает он, и в его голосе – холодная сталь. — Анна, пойми. Эта атака… это не признак силы. Это признак отчаяния. Изабелла паникует. Она видит, как ты, шаг за шагом, выполняешь невозможные условия Исадора. Она понимает, что если ты займёшь место Хранителя Культуры и на этом основании войдёшь в Совет, у тебя будет не только восстановленная репутация, но и официальный рычаг влияния. И полноценный голос. Не говоря уже о том, что члены Совета обладают неприкосновенностью.