Они выполняют все его команды четко, быстро, без пререканий.

Саботажник разоблачен, гений – реабилитирован. Авторитет восстановлен.

Следующие несколько часов проходят в напряженной, но слаженной работе.

Бур раз за разом вгрызается в неподатливую породу, перемалывая кристаллы-пустышки в пыль. К концу дня мы добиваемся невероятного: за несколько часов мы добываем столько же руды, сколько обычным способом здесь наковыряли бы дня за два, при полностью исключив какие-либо риски обрушений. Это не просто успех. Это триумф.

Когда мы, уставшие, грязные, но довольные, выходим из шахты, я понимаю, что не могу просто так уехать.

Я прошу Райнера подождать меня у кареты, а сама иду к небольшому служебному домику, где, как я предполагаю, находится временный кабинет Эдгара.

Мне нужно с ним поговорить.

Не как ректору со спонсором. А как… как человек с человеком.

Я не могу выкинуть из головы выражение его лица в тот момент, когда Гилберт выкрикнул свое страшное обвинение.

Рокхарт принимает меня. Его кабинет – подобие его кабинета в особняке: аскетичная комната с грубым столом и несколькими стульями. Он сидит один, в тени, и смотрит в окно на заходящее солнце.

Он выглядит мрачным и опустошенным.

— Господин Рокхарт, — начинаю я издалека, стараясь говорить как можно более официально. — Я пришла доложить о результатах. Эксперимент прошел более чем успешно. По предварительным подсчетам Райнера, ваша новая технология позволит увеличить добычу в этой жиле как минимум в семь раз, при этом сократив расходы на магическую энергию и исключив риски обвалов.

— Рад слышать, госпожа ректор, — его голос звучит сухо и безжизненно. — Спасибо за работу.

Он встает, давая понять, что разговор окончен, и молча провожает меня к двери. Я понимаю, что должна что-то сказать, что-то, что разрушит эту ледяную стену, которую он снова воздвиг вокруг себя.

Вот только что… как назло у меня в голове крутятся только банальные, избитые фразы.

— Господин Рокхарт… — я останавливаюсь на пороге. — Мне очень жаль.

Он замирает, его широкая спина напрягается.

— Жаль, что так вышло с Гилбертом, — продолжаю я тихо. — Я… я даже представить себе не могла…

И все же, моя банальная, простая фраза, кажется, попадает в цель.

Он медленно, очень медленно поворачивается ко мне.

Маска ледяного безразличия треснула, и в его серых глазах я вижу глубокую, неприкрытую боль.

— Мне тоже жаль, — говорит он, и в его голосе – бесконечная горечь. — Жаль, что человек, которому я доверял, как самому себе, оказался предателем. И дело не только в его… детских обидах. — Он криво усмехается. — Ему было мало просто отомстить. Оказывается, он еще и спелся с моими конкурентами. Брал у них деньги за то, чтобы развалить мое дело изнутри. И ваш арканометрик оказался отличным козлом отпущения.

Я в шоке.

Так это не просто извращенная месть обиженного ребенка…

Это еще и грязный, корыстный расчет!

От этой мысли мне становится еще противнее.

— Я думал, что разбираюсь в людях, — продолжает Эдгар, и его взгляд устремлен куда-то сквозь меня. — В итоге, тот, кого я считал сыном, вонзил мне нож в спину. А те, кого я считал… проблемой… — он вдруг смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда у меня перехватывает дыхание, — …спасли меня от катастрофы. Забавно, не правда ли?

Язык так и чешется возразить, сказать, что я никакая не «проблема», а очень даже наоборот – решение.

Но я молчу.

Потому что в этот самый миг что-то меняется.

Воздух в комнате вдруг становится густым, а ледяная маска на лице Эдгара дает еще одну, более глубокую трещину. Я вижу под ней не просто боль, а что-то еще…

Он делает крошечный, почти незаметный шаг ко мне. Наклоняется чуть-чуть, и этого достаточно, чтобы огромная тень его фигуры накрыла меня целиком.

Я чувствую запах его одежды – не парфюма, а чего-то настоящего, мужского: остывшего металла, мускуса, едва уловимый, пряный аромат дыма.

Сердце колотится, как сумасшедшее.

Губы пересохли.

Я не знаю, чего ждать.

Что он собирается делать?

Снова обвинять меня в чем-то? Или…

Я стою, не в силах пошевелиться, и просто смотрю в его серые, как грозовое небо, глаза.

Его лицо совсем близко. Я чувствую у себя на щеке его горячее дыхание.

Время, кажется, замедляет свой бег, превращаясь в густой, тягучий мед…

И тут раздается резкий, грубый стук в дверь.

— Господин Рокхарт! Вы просили срочно доставить!

Дверь распахивается, и в комнату вбегает запыхавшийся рабочий с кипой бумаг.

И момент… он просто лопается, как мыльный пузырь.

Я отшатываюсь, словно очнувшись от наваждения, чувствуя одновременно и облегчение, и странное, острое разочарование.

Эдгар выпрямляется, и маска снова возвращается на его лицо, хотя в глазах все еще бушует буря.

Он молча забирает у рабочего документы, тот, поклонившись, исчезает. Мы снова остаемся одни в неловкой, звенящей тишине.

Но вместо того, чтобы указать мне на дверь, Эдгар снова делает шаг ко мне. Наклоняется, на этот раз – к самому моему уху.

— Спасибо, — шепчет он, и это простое слово отзывается во мне таким глубоким, таким теплым эхом, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он отстраняется, и его голос снова становится ровным, деловым.

— Прошу прощения, госпожа ректор. Дела. Увидимся завтра на втором этапе наших испытаний, уже в кузницах.

— Конечно, — киваю я, чувствуя себя полной дурой.

Я выхожу из его кабинета, и всю дорогу до кареты у меня горят щеки, а в ушах все еще звучит его хрипловатый шепот.

Мы с Райнером возвращаемся в академию уже ближе к вечеру.

У ворот нас встречает Лайсия. При виде ее встревоженного лица у меня внутри все холодеет.

Неужели опять что-то стряслось?! Да сколько можно?!

— Госпожа Анна! Райнер! С возвращением! — тараторит она. — Ну как все прошло?

— Все отлично, — отвечаю я, напряженно вглядываясь в ее лицо. — Лайсия, что-то случилось?

— И да, и нет! — загадочно отвечает она. — У меня хорошие новости и… одна маленькая проблема.

— Начинай с хороших, — устало прошу я.

— Преподаватели согласны! — радостно сообщает она. — Ваша идея с жалованьем их покорила! Они готовы приступить к занятиям со спецгруппой хоть завтра!

— Отлично! — я чувствую, как гора сваливается с моих плеч. — А в чем тогда проблема?

Лайсия вздыхает.

— Нам… нам не хватает одного преподавателя. Самого важного.

У меня сжимается сердце. Только не это. Неужели кто-то из ключевых специалистов все-таки отказался?

— Какого? — спрашиваю я, уже предчувствуя неладное.

Лайсия виновато переводит взгляд на стоящего рядом со мной Райнера.

— Нам не хватает преподавателя по арканометрике. Господин Валериан – единственный, кто может вести этот курс на необходимом для ребят уровне.

Я смотрю на Лайсию, потом на Райнера, и на мгновение впадаю в ступор. Так в чем проблема? Вот же он, стоит. Готовый к труду и обороне. Но потом до меня доходит.

Господи, какая же я идиотка.

Райнер. Он же у меня один на все про все!

Он и казначей, который разгребает авгиевы конюшни, оставленные Диареллой. Он и гений-изобретатель, который ведет наш главный, судьбоносный проект с Рокхартом. А теперь я, не подумав, хочу взвалить на него еще и интенсивный курс для тридцати студентов.

Да он же у меня просто… сгорит на работе! Я же его загоню!

— Госпожа ректор? — Райнер смотрит на меня с недоумением. — В чем дело?

Я тяжело вздыхаю и вкратце пересказываю ему всю эпопею с бунтом студентов, ультиматумом Дракенхейма и моим отчаянным контрпредложением. Я говорю о своем желании не просто удержать ребят, а сделать из них настоящих звезд, которые прославят нашу академию.

И по мере моего рассказа я вижу, как меняется лицо Райнера. Усталость сменяется интересом, интерес – азартом, а потом в его глазах загорается такой яркий, такой восторженный огонь, что я невольно замолкаю.