Она ни на секунду не смущается. Смотрит на меня так же прямо, и во взгляде ее – лишь спокойное недоумение.

— Да, конечно, — отвечает она. — У меня есть дубликаты от всех замков в академии. Я же Ключница, в конце концов. А что такое?

Ее ответ кажется таким честным, таким непосредственным, что мои подозрения на миг колеблются. Но я отгоняю сомнения. Сейчас не время для сантиментов.

— А то, Камилла, — чеканю я каждое слово, — что сегодня утром из моего кабинета пропала вся финансовая отчетность академии. Все до единого документы, над которыми вчера до поздней ночи работал господин Райнер.

Лицо Камиллы мгновенно меняется. Спокойное недоумение сменяется обидой, а затем – праведным гневом. Она отступает на шаг, словно я ее ударила.

— Вы… вы думаете, это я?! — в ее голосе звенит возмущение. — После всего… вы считаете, что я могла украсть эти документы? Я, которая и принесла их вам?!

Ее реакция настолько искренняя, что мои подозрения начинают таять, уступая место чувству неловкости.

Но я не могу отступить. Слишком многое поставлено на карту.

— Камилла, я хочу вам верить, правда, — мой голос звучит тише, в нем больше усталости, чем обвинения. — Но с той самой минуты, как я переступила порог этой академии, меня не отпускает один вопрос. Как? Как получилось, что с такой хозяйкой, как вы, – человеком, который, я уверена, знает каждый гвоздь в этом здании, каждую трещинку в стене, – академия находится в таком плачевном состоянии? Крыши текут, окна выбиты, в коридорах горы мусора… и при этом вы скрупулезно пересчитываете свитки пергамента, знаете где что лежит, как и что хранится. Это не логично, не находите? Ведь все это ваша зона ответственности, разве не так?

Мне дико неловко задавать этот вопрос, но я должна. Я чувствую себя следователем, допрашивающим единственного свидетеля, который может оказаться и главным подозреваемым.

— То есть, вы все-таки думаете, что я в сговоре с Диареллой? — горько усмехается Камилла. — Что я специально доводила академию до такого состояния?

— Я ничего не думаю, Камилла. Я хочу понять. Просто ответьте на мой вопрос, — тихо, но настойчиво прошу я. — Расскажите мне все как есть.

Она долго молчит, борясь с собой. Затем, с тяжелым, надрывным вздохом, она начинает рассказывать. И ее рассказ оказывается страшнее всех моих подозрений.

— После того, как мистер Розвелл ушел, Диарелла взяла в свои руки все, что касалось денег, — говорит Камилла, и ее голос дрожит от сдерживаемых слез. — Поначалу я, как и положено, подавала ей заявки на ремонт. «Протекает крыша в западном крыле, госпожа Диарелла. Нужно десять рулонов пергамента и ведро смолы». «Сломался котел в прачечной, нужно вызвать мастера». Она всегда улыбалась, кивала, говорила: «Конечно, Камилла, я все улажу». И она действительно все улаживала.

Камилла делает паузу, сглатывая ком в горле.

— Правда, только на бумаге. Диарелла выделяла средства. Подписывала сметы. В отчетах для Совета все было идеально: на ремонт крыши выделено столько-то, на починку котла – столько-то. Но до меня эти деньги… они просто не доходили. Я приходила к ней, спрашивала, где средства, где мастера. А она разводила руками: «Ох, Камилла, ты же знаешь, какая у нас бюрократия! Казначейство задерживает выплаты. Ждем». Или: «Мастер заболел, ищем нового». Или просто: «Не мешай мне работать, у меня и без твоих крыш дел по горло!». Я оказалась в ловушке. На бумаге – я получаю средства и ничего не делаю. А на деле – у меня нет ни гроша, и все вокруг разваливается. Я пыталась жаловаться, но кому? Диарелла показывала всем свои «липовые» отчеты, и я выглядела в глазах других просто ленивой, некомпетентной ключницей, которая не может справиться со своими обязанностями.

Я слушаю, и у меня волосы на голове шевелятся от такой наглости.

— Когда я пришла к ней и поставила вопрос ребром, пообещав рассказать обо всем совету, она рассмеялась мне в лицо, — продолжает Камилла, и ее голос становится все тише и тише, едва не скатываясь в бессильный шепот, — А потом сказала: «Еще одно слово, Камилла, и ты тут же вылетишь отсюда за растрату бюджета академии. И куда ты пойдешь? Кому ты нужна в этом захолустье без работы и с такой рекомендацией? Так что разворачивайся и проваливай, чтобы я тебя больше не видела! А если попробуешь выкинуть еще что-то в таком духе, то за все твои “финансовые махинации” отправишься за решетку на ближайшие несколько лет!».

От масштабов этой подлой, продуманной схемы мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Диарелла не просто воровала. Она планомерно уничтожала академию, прикрываясь чужой репутацией, делая из преданного своему делу человека козла отпущения.

— Вот я… и смирилась, — заканчивает Камилла со слезами на глазах. — Поначалу я пыталась делать то немногое, что было в моих силах. Латать дыры подручными средствами, закупать что-то на собственные деньги. Но потом… я просто сдалась… Простите…

Я подхожу к ней и осторожно кладу руку ей на плечо.

— Это вы меня простите, Камилла. За мои подозрения.

Камилла всхлипывает и крепко зарывается в мое плечо лицом.

Теперь я окончательно уверена: пропажа отчетов – дело рук Диареллы. Она испугалась, что Райнер, с его острым умом, вскроет всю эту гнилую бухгалтерию. Вот и решила замести следы.

— Где мне ее найти? — спрашиваю я, когда Камилла немного приходит в себя и отстраняется. Мой голос мой звучит холодно и решительно.

— Не знаю, — всхлипывает Камилла, отводя глаза. — При мистере Розвелле она сидела в приемной, потом, когда стала метить на место ректора, в его кабинете. А когда пришли вы… она словно испарилась. Так что я не знаю.

Но я, кажется, знаю. Я вспоминаю нашу вчерашнюю стычку в коридоре преподавательского корпуса. Она живет там. В соседней со мной комнате.

— Все в порядке, думаю, я ее найду, — цежу я сквозь зубы.

Я разворачиваюсь и решительно направляюсь к выходу из хозяйственного блока. Я должна покончить с этим раз и навсегда.

Если я не поставлю ее на место сейчас, она так и будет вставлять мне палки в колеса, плести интриги и тащить академию на дно. Хватит!

Я почти бегом пересекаю двор, взлетаю по скрипучей лестнице на третий этаж. Ярость придает мне сил. Сейчас я ей все выскажу!

Проношусь как ураган по коридору. Вот она, заветная дверь комнаты 309.

Я заношу кулак, чтобы со всей силы забарабанить в нее, чтобы вытащить эту гадину из ее норы…

Но в этот самый момент замечаю, что дверь не заперта.

Я растерянно толкаю ее, дверь бесшумно распахивается. И от того, что я вижу внутри, я в диком шоке замираю на месте, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Дракенхейм

Я иду прочь, и каждый мой шаг – это удар молота по наковальне.

Земля горит под подошвами моих сапог. Внутри меня ревет пламя – древнее, драконье, жаждущее вырваться наружу и испепелить эту жалкую академию вместе с ее наглым ректором и ее неотёсанным «защитником».

Сдержаться. Нужно сдержаться.

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. Воздух кажется слишком густым, я вдыхаю его с трудом, пытаясь усмирить ярость, которая грозит сжечь меня изнутри.

Унижен.

Я, Дракенхейм, был унижен.

На глазах у прислуги, у этих безликих преподавателей, у желторотых щенков-студентов!

Какой-то деревенщина, гора мышц с интеллектом огра, посмел мне угрожать! А она… Анна… она стояла и смотрела на меня своими новыми, дерзкими глазами, и в них не было ни капли страха.

Только холодный, презрительный триумф.

Щека до сих пор горит от ее пощечины. Но горит не столько от боли, сколько от воспоминания.

От этого безумного, ошарашивающего момента, когда ее маленькая ладонь встретилась с моим лицом.

Я до сих пор чувствую на губах ее вкус – вкус испуга, отчаяния и… чего-то еще. Чего-то острого, пряного, как запретный плод.

Я хотел наказать ее, сломить, поставить на место, но этот поцелуй… он обернулся против меня. Он разжег во мне такой голод, какого я не испытывал уже много лет.