— За вас, госпожа ректор, — его голос звучит низко и рокочуще, и от этого простого тоста у меня вспыхивают щеки.

— Госпожа Анна, — вдруг говорит он, и то, что он впервые называет меня по имени, заставляет мое сердце сделать кульбит. — Прежде всего, я хотел бы извиниться.

Я удивленно поднимаю на него глаза.

— Извиниться? За что?

— За свое поведение к вам, — он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет ни тени иронии. — Когда вы пришли ко мне в первый раз, я видел в вас лишь очередного пустого, жадного до денег ректора. Очередную марионетку, которой плевать на академию и на людей в ней. Я был груб. Я был несправедлив.

Я слушаю его, и щеки у меня горят все сильнее. Мне одновременно и дико неловко, и дико приятно.

— Но потом… — продолжает он, и его голос становится теплее, — …потом вы вернулись. И начали с таким огнем, с таким упрямством защищать этого вашего Валериана. Должен признаться, я был в ярости. Но в то же время… я впервые за долгое время почувствовал уважение. Вы не пытались юлить, не пытались мне угодить. Вы стояли на своем, готовая поставить на кон все ради человека, в которого верили. Такая преданность, такая несгибаемая воля… это дорогого стоит.

Я сижу, красная, как перезрелый помидор, и не знаю, куда деть глаза.

Я ковыряю вилкой несчастную форель и чувствую, что еще немного – и я просто сползу под стол от смущения.

Меня хвалит дракон! Настоящий, живой дракон! И хвалит за то, за что я сама себя считала сумасшедшей.

— Я… я вас не виню, — наконец, выдавливаю я из себя. — Ваше недоверие было вполне обоснованным. И я… я очень благодарна вам, что вы в итоге поверили мне.

— Я поверил не вам, госпожа ректор, — он усмехается. — Я поверил в ваш огонь.

Мы снова поднимаем бокалы, и на этот раз я встречаю его взгляд смелее. Кажется, лед между нами окончательно тронулся.

— И в знак нашего… нового этапа сотрудничества, — говорит он, отставляя бокал, — у меня для вас есть подарок.

Я давлюсь вином. Подарок?

Какой еще подарок?

— Какой? — сиплю я, откашлявшись.

Эдгар смотрит на меня, и в его глазах появляется странное, теплое выражение, которого я раньше не видела.

— Для начала, — говорит он медленно, — после всего, что недавно произошло, я считаю наше с вами пари… недействительным.

Я ошарашенно смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Вы доказали, что вина за провал огромной части эксперимента лежит не на вашем арканометрике, а на Гилберте. Вы доказали, что была диверсия. А значит, предмет нашего спора исчерпан. Я освобождаю вас от любых обязательств, госпожа Анна. Вы мне ничего не должны.

Я… свободна?

Волна облегчения, такая сильная и горячая, что у меня на мгновение темнеет в глазах.

Груз, который давил на меня все это время, страх перед рабством в шахтах – все это вдруг исчезло.

Я чувствую себя такой легкой, словно у меня за спиной выросли крылья.

— Я… я даже не знаю, что сказать… — лепечу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы благодарности. — Спасибо, господин Рокхарт. Огромное спасибо. Но! — я тут же беру себя в руки. — Это ничего не меняет. Мы все равно докажем вам, что технология Райнера работает. Мы доведем дело до конца и заслужим ваше спонсорство!

Эдгар улыбается. На этот раз – по-настоящему, тепло и искренне.

Он улыбается, на этот раз – открыто, и от этой редкой, искренней улыбки его суровое лицо преображается, становится моложе и… человечнее.

— Я буду с нетерпением этого ждать.

Наш обед проходит в удивительно легкой, почти непринужденной атмосфере.

Напряжение спало, и мы говорим.

Говорим обо всем.

Он рассказывает мне о своем отце, который построил первую кузницу на этом месте своими руками, о том, как он сам, будучи мальчишкой учился ковать металл. Я понимаю, почему предательство Гилберта, сына верного соратника его отца, ударило по нему так сильно. Это был удар не просто по его делу. Это был удар по его прошлому, по его наследию.

Я, в свою очередь, рассказываю ему о своих… принципах. О том, что я верю в знания, в силу образования, о том, как больно мне видеть, как великое наследие прошлого – наша академия – превращается в руины. Эдгар слушает меня с таким вниманием, с таким неподдельным интересом, что я невольно увлекаюсь, забывая о своей обычной осторожности и едва не выбалтываю ему свое настоящее прошлое — которое осталось в другом мире.

Когда я возвращаюсь в кузницу, я чувствую себя совершенно другим человеком.

В ушах все еще звучит его низкий голос с хрипотцой, а на губах – легкий привкус хорошего вина. Я смотрю на суетящегося у наковальни Райнера, на хмурых кузнецов, на раскаленный металл, и не могу отделаться от образа, который стоит у меня перед глазами.

Образа не сурового дракона-промышленника, а сильного, но одинокого человека, несущего на своих плечах груз огромной империи и еще более огромной ответственности.

И эта его сторона… она мне определенно нравится. Я бы, пожалуй, не отказалась от повторного обеда.

Вопрос лишь в том, что все это значит для самого Эдгара? Это был просто красивый жест, способ извиниться? Или все же…

Так, Анна, соберись! О чем ты вообще думаешь?!

У тебя академия разваливается, инспекция на носу, а ты тут витаешь в облаках!

Я трясу головой, отгоняя непрошенные мысли, и пытаюсь вникнуть в суть проблемы. Но сосредоточиться не получается. Мои мысли снова и снова возвращаются к нашему разговору, к его взгляду, к его неожиданной мягкости.

К концу дня мы так и не продвигаемся ни на шаг. Проблема в кузнице кажется неразрешимой.

То ли из-за моей рассеянности, то ли из-за того, что задача действительно оказалась сложнее, чем мы думали, но факт остается фактом: мы в тупике.

Обратно в академию мы с Райнером едем в гнетущем, тяжелом молчании. Вчерашний триумф кажется таким далеким, почти нереальным.

И от этого становится еще гаже.

По приезду, подавленный и расстроенный Райнер, не проронив ни слова, тут же уходит к своей спецгруппе – он дал слово, и он его держит, несмотря ни на что. От этой его преданности делу у меня на душе становится немного теплее.

А я, чтобы не утонуть в этом болоте из разочарования и непрошеных мыслей об Эдгаре, с головой ухожу в работу.

Раз уж я не могу сейчас решить проблему с кузницей, я решу те проблемы, которые мне по силам.

Я запираюсь в кабинете и погружаюсь в административный ад, оставленный мне в наследство Диареллой.

Счета, бюджет, заявки… все это в таком запущенном состоянии, что хочется плакать. Но когда я добираюсь до учебных расписаний, я прихожу в настоящий ужас. Это не расписание, это хаотичное нагромождение лекций и практик, которые накладываются друг на друга, заставляя студентов и преподавателей метаться по разным концам академии.

Какая чудовищная неэффективность!

Мои старыеинстинкты берут верх. Я беру чистый лист пергамента и начинаю чертить. Элементарная сетка-расписание. Блочная система. Я переношу группы, совмещаю потоки, оптимизирую загруженность аудиторий…

Я полностью погружаюсь в этот процесс, чувствуя, как порядок, который я создаю на бумаге, потихоньку вытесняет хаос из моей головы. Впервые за долгое время я чувствую себя на своем месте.

И в тот самый миг, когда я с удовлетворением ставлю последнюю точку в новом, идеальном расписании, раздается оглушительный грохот.

Академия содрогается. С потолка сыплется штукатурка, книги летят с полок. Меня едва не сбрасывает со стула.

Первая мысль? Неужели, Громвальд! Опять?!

Я вскакиваю, готовая бежать и устраивать разнос этому громиле-пироману, но тут пол под ногами снова содрогается. Толчки становятся слабее, но не прекращаются, превращаясь в мерзкую, непрерывную дрожь.

А потом гаснет свет.

Магические фонари в коридоре вспыхивают и гаснут. Все звуки стихают. Наступает мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах.