Его грудь приблизилась еще – и теперь я чувствовала его полностью. Твердое. Холодное. Мощное тело прижималось к моей спине, и каждый изгиб, каждая линия впечатывались в мою кожу.

Его свободная рука скользнула в воду, легла мне на талию – легко, почти невесомо, но я чувствовала каждый палец, каждое прикосновение, будто на коже оставались ожоги.

Метки вспыхнули все разом – яростно, болезненно, посылая волны жара через все тело.

– Скажи мне уйти, – прошептал он, и голос дрогнул – впервые. – Последний шанс, Элиза. Скажи – и я отпущу.

Его ладонь на моей талии сжалась чуть сильнее – не больно, но требовательно. Я чувствовала каждый миллиметр его обнаженного тела за своей спиной. Чувствовала, как что-то твердое прижимается к изгибу моей поясницы.

Осознание ударило, вышибло воздух из легких.

Он возбужден.

От меня. От этой близости. От того, как мое тело дрожит под его руками.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы – от напряжения, от страха, от чего-то еще, что я не могла назвать. От отчаянного желания, что разрывало меня изнутри.

Две метки. Осталось две.

Если я сдамся – я проиграю.

Если скажу "да" – я потеряю все.

Но если скажу "нет"…

Его губы коснулись моего плеча – легко, как шепот. Холодные. Обжигающие.

– Элиза, – прошептал он в мою кожу. – Скажи что-нибудь.

– Уйди, – выдохнула я, и голос сорвался, затрясся. – Пожалуйста.

Секунда тишины.

Две.

Вечность.

Его тело напряглось за моей спиной – каждая мышца, каждая линия. Я чувствовала борьбу, что происходила в нем. Чувствовала, как пальцы на моей талии сжались до боли, потом разжались.

Потом его рука скользнула с моей талии, тело отстранилось, и холод обрушился так резко, что я задрожала.

– Как скажешь, – произнес он тихо, и в голосе не было насмешки. Только что-то темное, неудовлетворенное, почти звериное.

Плеск воды – он отплывал.

Я не обернулась. Не посмела. Только слушала – как вода стекает с его тела, как шаги удаляются по мокрому камню, как дверь с той стороны открывается.

– Две метки, Элиза, – произнес он с порога, и голос прозвучал хрипло. – Две ночи. А потом… – Пауза. – Потом ты больше не сможешь сказать "нет". И мы оба это знаем.

Дверь закрылась тихо.

И только когда я осталась одна, я выдохнула – долго, дрожаще, всхлипывая. Все тело было напряжено до предела, кожа горела там, где он касался, метки пульсировали яростно, требовательно, посылая волны жара между ног.

Я прижала ладони к лицу, чувствуя, как слезы смешиваются с водой на щеках.

Я назвала его по имени.

Он услышал.

И что-то изменилось.

Навсегда.

***

Я сидела на краю кровати, завернувшись в халат так плотно, будто он мог защитить меня от того, что только что произошло. Пальцы дрожали, когда я завязывала пояс – слишком туго, до боли в ребрах, но мне было все равно.

Два дня.

Две метки.

Пустяк.

Слово звучало в голове, как заклинание. Как молитва. Как ложь, в которую я отчаянно пыталась поверить.

Два дня – и я выиграю. Два дня – и я вернусь домой. К маме, отцу, Хлои. К своей жизни. К себе прежней.

Если вообще смогу вернуться к себе прежней после всего этого.

Я встала резко, отбрасывая мокрые пряди за плечи. Решительность. Мне нужна была решительность, а не эти предательские мысли о том, как его тело прижималось к моей спине. Как холод его кожи обжигал. Как голос дрогнул – впервые, единственный раз – когда он просил меня сказать хоть что-нибудь.

Нет.

Не сейчас.

Я подошла к гардеробу, распахнула створки так резко, что они ударились о стену. Платья. Снова эти проклятые платья – шелк, бархат, кружево, словно кто-то решил, что я здесь для бала, а не для выживания.

Я выбрала самое простое – темно-синее, почти черное, с длинными рукавами и высоким воротом. Никаких открытых плеч. Никаких разрезов. Ничего, что могло бы дать ему повод смотреть на меня так, как он смотрел.

Ткань скользила по коже, все еще влажной после купальни, прилипала в некоторых местах. Я застегивала пуговицы механически, одну за другой, чувствуя, как метки на руке пульсируют – тише, чем раньше, но все еще ощутимо. Напоминание. Отсчет.

Две ночи.

Когда последняя пуговица защелкнулась под самым горлом, живот свело судорогой – острой, требовательной, злой.

Голод.

Он скручивал изнутри, напоминая, что я не ела с больше суток. Голод придется терпеть. Два дня – не вечность. Я переживу.

Но жажда.

Жажда была другой. Она царапала горло, сушила язык, делала каждый вдох неприятным. Вода. Мне отчаянно нужна была вода.

И я знала, где ее найти.

Ручей. Проточная вода. Единственное, что было безопасно.

Я огляделась по комнате, ища что-то, чем можно набрать воды с собой. На столике у окна стоял графин – узкий, хрустальный, с тонким горлышком. Пустой.

Я взяла его, ощутив холодную тяжесть в руке, и направилась к двери.

Коридор встретил меня тишиной.

Странной, давящей тишиной, что заставляла прислушиваться к каждому звуку – к шагам, к шорохам, к далеким голосам, что эхом отзывались в пустоте.

Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены. Золотые прожилки в камне мерцали, словно живые, словно следили за мной.

Я двинулась вперед, вспоминая путь. Направо. Потом налево. Мимо высоких колонн, мимо гобеленов с изображениями сцен, от которых я отводила взгляд.

Дворец казался бесконечным. Коридоры перетекали один в другой, залы сменялись галереями, лестницы вели вверх и вниз, запутывая, дезориентируя.

И тогда меня кольнула мысль.

Комната Морфроста смежная.

Значит, где-то рядом. Может, за следующим поворотом. Может, через одну дверь.

Мое сердце дернулось – неприятно, тревожно.

Что, если я случайно наткнусь на нее? Что, если он там? Что, если дверь откроется, и он выйдет, и посмотрит на меня так, как смотрел в купальне?

Я ускорила шаг, почти бежала, отгоняя мысли.

Не важно. Не сейчас.

Я свернула за угол – и замерла.

Впереди, в полумраке, двигалась тень.

Быстрая. Крадущаяся. Настороженная.

Я прижалась к колонне, затаив дыхание, и всмотрелась.

Лис.

Рыжие волосы, даже в темноте узнаваемые. Высокая фигура, напряженная, собранная. Он двигался бесшумно, оглядывался через плечо, словно боялся, что за ним следят.

Куда он идет?

Любопытство кольнуло острее жажды.

Я не должна. Я знала, что не должна. Что разумнее всего – развернуться и идти своей дорогой, к ручью, за водой, и не совать нос в чужие дела.

Но ноги двинулись сами.

Я пошла за ним, держась в тени, ступая осторожно, чтобы платье не шелестело, чтобы графин не звякнул. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно выдаст меня.

Лис шел быстро – через коридор, вниз по узкой лестнице, потом еще один поворот. Я следовала за ним, чувствуя, как любопытство смешивается с тревогой.

Он остановился у двери.

Небольшой, почти незаметной, утопленной в стене. Оглянулся – быстро, нервно. Я успела прижаться к колонне, замереть.

Потом он толкнул дверь и исчез внутри.

Я стояла, раздумывая.

Идти? Не идти?

Разум кричал – вернись. Это не твое дело. Это опасно.

Но любопытство было сильнее.

Я подождала несколько секунд, отсчитывая удары сердца. Потом двинулась вперед, к двери.

Она была приоткрыта – совсем чуть-чуть, щель в палец шириной. Я заглянула.

Темнота. Почти полная. Только слабый свет откуда-то сбоку, мерцающий, неровный.

Я толкнула дверь осторожно. Она поддалась бесшумно.

Я шагнула внутрь.

И замерла.

Помещение было небольшим – похоже на кладовую или архив. Стеллажи вдоль стен, заставленные склянками, свитками, предметами, назначения которых я не понимала. Запах был странным – травы, металл, что-то еще, горьковатое.

Лис стоял спиной ко мне, склонившись над столом, что-то быстро перебирая.