– Спасибо, – прошептал он, и голос дрожал от эмоций, которые переполняли. – За то, что сражалась. За то, что выжила. За то, что вытащила меня, хотя сама была на грани. Спасибо, моя храбрая, безрассудная девочка.

Пальцы провели по чешуе, поднялись к изгибу рога, застыли там.

– Я чуть не опоздал.

Он прижался лбом к моей морде, и дыхание его было горячим, живым.

– Но ты жива. Мы оба живы. И этот ублюдок мёртв, наконец‑то мёртв, и он больше никогда не причинит тебе вреда.

Сквозь метку, которая всё ещё тлела, почти разорванная от того, сколько силы прошло через неё за эти минуты, хлынула волна эмоций. Облегчение смешалось с любовью, с благодарностью, с гордостью, такой яркой, что перехватило дыхание даже в этой форме.

Я издала тихий звук, вибрирующее урчание, нежное, наполненное всем, чего не могла выразить словами.

Спасибо за то, что пришёл. За то, что рискнул жизнью. За то, что убил его, когда я не смогла.

Алистор устало улыбнулся, криво, но счастливо, так, как улыбаются только те, кто понял, что самое важное в жизни находится рядом.

– Что скажешь, красавица? Может, вернёшься в человеческую форму? А то целовать морду левиафана – это, конечно, очень романтично и эпично, но я всё‑таки предпочёл бы твои губы, если ты не против.

Пауза, и в серебряных глазах заплясали дьявольские искры, те самые, которые я так любила.

– Хотя, если вдруг застрянешь в этой форме навсегда, ничего страшного, я не откажусь от тебя. Будешь моей личной морской змеёй с шикарными лапками, буду кормить тебя свежей рыбой и читать романтические стихи на ночь. Представляешь картину?

Несмотря на усталость, боль, истощение, хаос последних часов, я почувствовала, как что‑то тёплое, почти забытое разливается внутри, заполняет пустоту.

Мой невыносимый, прекрасный, безумный трикстер.

Я сосредоточилась на ощущении человека, на памяти о двух руках, двух ногах, пяти пальцах, коже без чешуи, на лице, которое он любил, на теле, которое было моим настоящим.

На этот раз тело откликнулось без боли, плавно, почти нежно, словно магия поняла, что причинила достаточно мучений за один день и теперь хотела быть милосердной.

Кости укорачивались, принимая прежнюю форму. Чешуя растворялась, превращалась обратно в кожу, гладкую и тёплую. Лапы снова становились руками и ногами. Хвост уходил, рога втянулись и исчезли. Морда сократилась, превратилась обратно в лицо с губами, носом, человеческими чертами.

Через несколько бесконечных секунд трансформация завершилась, и я упала вперёд, прямо в воду, где секунду назад был левиафан, а теперь была девушка, обнажённая, истощённая, израненная, но живая и настоящая.

Холод обжёг мгновенно, человеческое тело не было приспособлено к этой ледяной температуре, и я задрожала всем телом, руки беспомощно гребли, пытаясь удержаться на плаву.

– Аделин! – Крик Лиса прорезал вой ветра, полный паники и облегчения одновременно.

Сильные руки обвились вокруг талии, подхватили меня, не дали уйти под воду, прижали к горячей груди.

– Я тебя поймал, – выдохнул он хрипло у самого уха, прижимая так сильно, словно боялся, что я исчезну. – Всегда ловлю. Всегда буду ловить.

Вода была ледяной, но его тело горело, как печь, и я прижалась ближе, цепляясь за него изо всех сил, чувствуя, как тепло постепенно возвращается.

– Вейрон! – заорал Лис, не оборачиваясь, не отпуская меня ни на секунду. – Канат! Быстро, чёрт возьми!

Через мгновение что‑то плюхнулось в воду рядом – толстая верёвка, привязанная к борту ближайшей шлюпки.

Лис схватил её одной рукой, притянул нас к лодке, и сильные руки матросов подхватили меня, потащили наверх, осторожно, но быстро.

Я рухнула на дно шлюпки, мокрая, дрожащая, обнажённая, и мгновение просто лежала неподвижно, хватая ртом воздух, чувствуя твёрдое дерево под щекой, такое реальное, такое земное.

Человек. Я снова человек.

Рядом всплеск – Лис вскарабкался следом, бросился ко мне, опустился на колени, и руки тут же обхватили, подняли, прижали к груди так плотно, что стало трудно дышать, но я не возражала, не хотела, чтобы он отпускал.

Что‑то тёплое и мягкое накинули на плечи, плащ, пропитанный запахом табака и соли. Джаспер стоял в паре шагов, держась за край лодки, лицо бледное, и в карих глазах плескалось столько эмоций: облегчение, боль, благодарность, вина, которая всё ещё не отпускала.

– Ты в порядке? – спросил он хрипло, и голос звучал надломленно.

Я слабо кивнула, не в силах говорить, и Джаспер медленно выдохнул, кивнул в ответ и отошёл, давая нам пространство.

Рэдли стояла у края шлюпки, руки скрещены на груди, розовые волосы прилипли к лицу от дождя, и в зелёных глазах читалась неподдельная гордость.

– Чёртова героиня, – пробормотала она, и губы дрогнули в усмешке, которая не могла скрыть восхищения. – Превратилась в гребаного морского дракона, отметелила древнего левиафана, спасла своего мужчину от утопления и вернулась как ни в чём не бывало. Обычный чёртов вторник для тебя, да, красотка?

Она покачала головой, и в голосе прозвучало что‑то похожее на уважение.

– Я видела много безумств за свою жизнь, Аделин. Но ты, новый гребаный рекорд. Легенда. О тебе будут слагать песни.

Эш упал на колени рядом, глаза блестели от слёз, которые он даже не пытался скрыть, руки молитвенно сложены.

– Моя королева, – прошептал он благоговейно, и голос дрожал от эмоций. – Вы вернулись. Вы победили его. Я... я не смел надеяться, но вы...

Вейрон подошёл медленно, остановился рядом с Лисом, посмотрел на меня долго, оценивающе, и в янтарных глазах плескалось нечто, чего я раньше не видела – глубокое, искреннее уважение.

– Хорошая работа, Аделин, – сказал он просто, и в голосе звучала честность, без лишних слов. – Лучше, чем хорошая. Легендарная. Такого я не видел за все годы в море, а я видел многое.

Лис прижал меня ещё крепче, уткнулся лицом в мои мокрые волосы, и через метку я чувствовала каждую эмоцию – облегчение смешалось с гордостью, с любовью, со страхом, который всё ещё не отпустил полностью.

– Больше никогда так не делай, – прорычал он в макушку, и голос звучал властно, почти угрожающе. – Никогда. Ты чуть не убила меня от страха, Аделин. Когда я очнулся и почувствовал, что ты задыхаешься...

Он не закончил, просто сжал сильнее.

– Обещай мне. Обещай, что больше не будешь прыгать за борт, сражаться с древними чудовищами и умирать, пока я не могу добраться до тебя. Обещай.

Я приподняла голову с трудом, посмотрела в серебряные глаза, полные чего‑то яркого и уязвимого одновременно, и слабо выдохнула:

– Обещаю. Постараюсь... не делать этого без крайней необходимости.

Он фыркнул, и на губах появилась кривая усмешка.

– «Постараюсь». «Без крайней необходимости». Конечно. Как будто я ожидал другого ответа от самой упрямой девчонки, которую когда‑либо встречал.

Наклонился, прижался лбом к моему, и дыхание его было тёплым, живым, таким реальным.

– Ты невозможная, безрассудная. Упрямая до безумия, – голос сорвался, стал мягче, почти нежным. – И я люблю тебя больше жизни. Больше магии. Больше всего на этом гребаном свете.

Губы коснулись моих мягко, коротко, обещающе, полно всего, чего он не мог выразить словами.

Я ответила, прижимаясь ближе, игнорируя боль, холод, усталость, потому что сейчас был только он, только мы, и мы оба были живы, когда не должны были быть.

Он отстранился на дюйм, серебряные глаза смотрели в мои – изучающе, с каким‑то новым выражением, которое я не могла распознать. Потом губы дрогнули в усмешке – той самой, дьявольской, которую я так любила.

– Знаешь, красавица, – протянул он медленно, и в голосе послышались довольные нотки, – я тут только что осознал кое‑что забавное.

Я моргнула, не понимая, куда он клонит.

– Помнишь нашу маленькую проблему? Ну, ту, где я бессмертен, а ты – нет? Где я буду молод и прекрасен через столетия, а ты... – он сделал паузу, и пальцы нежно провели по моей щеке, – ну, ты понимаешь.