Нет. Не хочу. Не так.

Я пыталась сопротивляться, цепляться за остатки себя, но это было как бороться с океаном – бесполезно и бессмысленно.

Холод забирал последнее тепло, последнюю мысль.

Прости, Алистор. Прости, что не могу ответить. Прости, что умираю и ты это чувствуешь.

И тогда – свет.

Слабый, далёкий, мерцающий где‑то в глубине тьмы. Крошечная точка, не больше звезды на ночном небе, но она была там. Единственное, что нарушало абсолютную пустоту.

Я смотрела на неё – завороженно, не понимая, что это, откуда взялось.

Свет начал расти – медленно, неуверенно, пульсируя в такт чему‑то ритмичному, знакомому.

Сердцебиению?

Не моему. Чужому.

Он рос, приближался, заполнял темноту, прогоняя холод волнами тепла, что разливались по телу, возвращали ощущение границ, возвращали меня к жизни.

Тепло, безопасность, дом.

Я знала этот свет. Видела его раньше – в его глазах, когда магия вырывалась наружу, в мечах, что он создавал из чистой силы, в щите, что защищал меня от стрел.

Алистор.

Свет взорвался ослепительной вспышкой, поглотил всё, и темнота отступила, рассеялась, словно её никогда и не было. Связь вспыхнула ярче – на мгновение, но этого хватило, чтобы прорваться сквозь тьму, зацепить меня, потянуть обратно из бездны.

И потом – прикосновение.

Сильные руки обхватили меня за талию – крепко, отчаянно, словно держались за последнее, что имело значение в этом мире. Тепло его тела прорвалось сквозь ледяную воду, разлилось по коже живительной волной.

Алистор.

Он нашёл меня.

Даже раненый, даже истекающий кровью – он телепортировался прямо в воду, в глубину, туда, где я тонула.

Мир вспыхнул белым светом.

Магия взорвалась вокруг нас ослепительной вспышкой, что прорезала толщу воды, превратила тьму в сияние. Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, жёг сетчатку.

Пространство скрутилось, сжалось до точки и взорвалось.

Ощущение было... неправильным. Словно меня выворачивали наизнанку, протаскивали через игольное ушко, разбирали на атомы и собирали заново в другом месте.

Желудок подскочил к горлу. В ушах зазвенело. Мир потерял очертания, превратился в калейдоскоп света и тени.

А потом – резкий удар.

Твёрдая поверхность под спиной. Холодные доски, что пахли солью, дымом, кровью.

Я лежала на палубе «Серебряной чайки», захлёбываясь, кашляя, изрыгая воду, что заполнила лёгкие тяжёлой массой. Каждый вдох был мукой – воздух рвал горло острыми когтями, лёгкие горели адским огнём, отказывались работать, сжимались в болезненных спазмах.

Сильные руки перевернули меня на бок – жёстко, безжалостно, не церемонясь – и ударили по спине между лопаток с такой силой, что из глаз брызнули слёзы.

Вода вышла.

Я закашлялась сильнее, извергла ещё одну порцию солёной жидкости вместе с желчью, и наконец – наконец! – лёгкие расширились, втянули полный, болезненный, но такой сладкий глоток воздуха.

Живу. Я живу.

Дыхание вырывалось рваными хрипами, тело дрожало от холода и шока мелкой дрожью, но я дышала, сердце билось неровно, но билось, и это было всё, что действительно важно в этот момент.

– Дыши, – голос над ухом – низкий, хриплый, знакомый до боли. – Просто дыши, красавица. Ты в порядке. Я достал тебя. Ты со мной.

Лис.

Я с трудом повернула голову, открыла глаза – размытые от воды, жгущие от соли, но видящие.

Он склонился надо мной, и лицо было бледным, почти серым, мокрые волосы прилипли к щекам и вискам тёмными прядями. Серебряные глаза полыхали белым пламенем изнутри, но в них читался ужас, что ещё не отпустил, что держал железной хваткой.

Рубашка на его спине была разорвана в клочья, пропитана кровью – тёмной, почти чёрной, что стекала на палубу медленными струйками, образуя под ним лужу. Стрела была обломана где‑то на уровне лопаток, но наконечник до сих пор сидел глубоко в груди, под неестественным углом, окружённый чёрными венами яда, что  расползались по коже паутиной.

– Ты... ты ранен... – выдавила я сквозь кашель, и голос вышел жалким, сломанным, чужим. – Алистор, ты истекаешь кровью, тебе нужно...

– Лежи здесь, – оборвал он, и в голосе не осталось ничего – ни тепла, ни иронии, ни той лисьей игривости, что была его второй натурой. Только холод. Только сталь. – Не двигайся. Не вставай.

Он выпрямился – медленно, пошатываясь, одна рука прижата к ране на груди, пальцы окрашены в алый, – но встал. Твёрдо, непоколебимо, игнорируя кровь, что текла всё сильнее, капала на доски с тихим мерным звуком.

И тогда я увидела, как что‑то в нём меняется.

Лицо застыло – все эмоции стёрлись с него одним движением невидимой руки, будто кто‑то надел на него маску. Челюсть сжалась, губы сомкнулись в тонкую линию. Глаза... глаза начали меняться.

Серебро растекалось по радужке – медленно, но неумолимо, поглощая всё остальное, заливая белым светом зрачки, белки, превращая глаза в сплошное свечение без признака человечности.

Магия Света.

Но не та, что я видела раньше. Не контролируемая игривым трикстером, не управляемая осторожной рукой мага. Это было что‑то первобытное, дикое, древнее, что вырывалось из глубин его существа и пожирало всё остальное – личность, эмоции, страх, боль.

Боевая машина.

Хищник, выпущенный с цепи.

Он поднял руку к шее – резким движением, точно принимая решение, от которого нет пути назад – и схватился за амулеты.

Их было много. Десятки. Цепочки, кожаные шнурки, тонкие нити, на которых висели обереги, талисманы, артефакты – собранные за триста лет жизни.

Цепочки порвались со звоном, кожа лопнула с сухим треском, амулеты посыпались на палубу дождём из металла, камня, резной кости. Покатились в разные стороны, звеня, отражая свет пожара, что всё ещё тлел на мачте.

Следом полетели кольца с пальцев. Рванул кожаный браслет на запястье, покрытый рунами, будто сбрасывал кандалы.

И магия взорвалась.

Белый свет вырвался из него волной – ослепительной, обжигающей, что прокатилась по палубе, заставив всех, кто был рядом, зажмуриться и отшатнуться. Воздух задрожал, наполнился запахом озона и чего‑то жжёного, электрического.

Тело Лиса начало светиться изнутри – тонкие линии света прорвались сквозь кожу, прочертили узоры вдоль вен, превратили его в живое воплощение магии.

А потом он повернулся к огню.

Мачта пылала – паруса горели, пожирая ткань языками пламени, дым поднимался к небу чёрным столбом, застилал звёзды. Огонь полз по снастям, добирался до палубы, лизал доски жадными языками.

Лис поднял руку – одним резким движением, точно отдавая приказ стихии.

Магия взорвалась.

Белая вспышка ослепила на долгую секунду, и огонь погас – мгновенно, абсолютно, будто его просто стёрли из реальности одним касанием. Пламя схлопнулось, втянулось в себя и исчезло, оставив только дым, пепел и обугленное дерево, что ещё тлело слабыми красными угольками.

На корабль опустилась тишина.

Даже ветер замер, не осмеливаясь нарушить этот момент, когда сила, древняя и ужасающая, проявила себя во всей полноте.

Выжившие матросы застыли с открытыми ртами, уставившись на Лиса, как на божество, что сошло с небес, чтобы вершить суд. Кто‑то отшатнулся. Кто‑то упал на колени.

Рэдли стояла у штурвала, сжав рукоять сабли до белых костяшек, и в зелёных глазах плясало что‑то между восхищением и ужасом.

Вейрон прижимал тряпку к ране на боку, но не двигался, не дышал, наблюдая.

А Лис уже не смотрел на «Серебряную чайку».

Белые глаза – пылающие, пустые – устремились на первое пиратское судно, что держалось на расстоянии. Там, на палубе у борта, стояла фигура в тёмном плаще с капюшоном, руки подняты в воздух, сплетая заклинание.

Маг.

Тот самый, что создал темное щупальце, что утащило меня за борт в ледяную бездну.

Сейчас он ткал новое – вода между кораблями вздымалась медленно, закручивалась спиралью, формируясь в новую атаку, что должна была добить «Чайку» окончательно.