Зал взорвался.
Аплодисменты, свист, крики восторга смешались в оглушающий шум, фейри вскочили со своих мест, хлопали, топали ногами, и музыка взорвалась громче, быстрее.
– Великолепно!
– Изумительно!
– Прекрасное задание, жаль оно выпало не мне!
Смех покатился волной, и я смотрела, как Морикай сидит неподвижно: голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное. Из‑под стола выползла женщина.
Красное платье помялось, волосы растрепались, губы блестели влагой, и она облизала их, улыбнулась довольно, поклонилась залу и ушла, оставив его сидеть – сломленного и униженного.
Дориан рассмеялся, поднялся с места и захлопал медленно и театрально.
– Браво! – воскликнул он. – Какое представление! Принц Тьмы, покорённый простой придворной! Восхитительно!
Зал подхватил аплодисменты, и я сидела, зажатая между двух близнецов, чувствовала их руки на себе и смотрела на Морикая, не поднимавшего головы, не смотревшего на меня. Он сидел, и плечи дрожали.
Что‑то в груди разорвалось окончательно, заболело так остро, так нестерпимо, что слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Сидела, стиснув зубы, и ждала, когда этот кошмар закончится.
Барабан ударил снова.
Гудение разнеслось по залу, руны на нём вспыхнули, закружились – ярче, быстрее, мелькали золотым светом, пока не остановились, медленно, мучительно медленно повернулись...И указали на меня.
Сердце остановилось.
Буквально замерло в груди на секунду, потом ухнуло вниз, и дыхание оборвалось на полувдохе.
Нет. Нет, нет, нет.
Зал взорвался.
Свист, крики восторга, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и придворные фейри вновь повыскакивали со своих мест, потянулись, чтобы лучше меня увидеть, и в их глазах плескался голодный азарт и жадное предвкушение.
Над головой появились светящиеся буквы.
Золотые, они складывались медленно, одна за одной, формируя слова, и я смотрела на них, не веря, не понимая.
Дориан начал читать вслух, смакуя и растягивая каждое слово.
– «Подари Королю танец Весеннего Цветка».
Зал взорвался снова – громче, оглушительнее. Фейри захлопали, засвистели, закричали что‑то, но я не слышала слов, только шум, накатывавший волной, давивший на уши, на грудь.
Танцевать? Они хотят, чтобы я... при всех...
Желудок скрутило так резко, что чуть не вырвало прямо здесь, и пальцы вцепились в край стола обеими руками, будто это могло удержать на месте и спасти.
Я не умею танцевать. Никогда не танцевала. Всю жизнь пряталась. Всю жизнь старалась быть незаметной, невидимой, чтобы никто не смотрел, не замечал.
А сейчас – сотни глаз. Все на меня. Все ждут.
Паника взорвалась в груди, заполнила лёгкие, выдавила воздух, и дыхание сбилось, участилось, стало рваным, слишком частым, и в ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами.
Не могу. Не могу встать. Не могу танцевать при всех.
Взгляд метнулся по залу отчаянно, ища выход, ища хоть что‑то.
Женщина с рогами смотрела и улыбалась – широко и злорадно.
Рядом – мужчина с синей кожей облизывал губы, глаза блестели.
Дальше – фейри с крыльями наклонился к соседу, что‑то прошептал, и оба рассмеялись, глядя на меня.
Сотни лиц. Сотни взглядов. Все на меня.
Не могу. Не могу.
Взгляд метнулся к Морикаю.
Он сидел неподвижно, но всё тело напряглось, руки сжались на столе в кулаки так сильно, что костяшки побелели, челюсти сомкнулись. В серебряных глазах плескался ужас – чистый, неприкрытый – и что‑то ещё, заставившее сердце сжаться.
Он смотрел, и я видела, как что‑то в нём борется, рвётся наружу, как хочет вскочить, схватить меня и убежать, унести отсюда, куда угодно, только не здесь.
Но не может.
Прикован сделкой. Правилами.
И ужас в глазах говорил громче слов: Прости. Я не могу тебя спасти. Прости.
Дориан усмехнулся, видя моё лицо, и голос прозвучал мягко, почти ласково:
– Не бойся, дорогая. Это всего лишь танец. Ничего сложного. Двигайся как чувствуешь.
Он повёл рукой, и музыка сменилась.
Медленная, чувственная, флейты запели низко, почти стонали, арфы переливались нежно, и ритм был гипнотическим, заманивающим.
Близнецы поднялись синхронно, и руки легли на плечи – мягко, но настойчиво.
– Пойдём, – прошептал Элсоран у уха, дыхание обожгло кожу. – Не заставляй Короля ждать.
– Я... не могу, – прорвалось из меня, голос дрожал, ломался. – Не умею танцевать, я...
– Научишься, – оборвал Азриан справа, пальцы сжали плечо сильнее. – Прямо сейчас.
Они подняли со стула – не грубо, но неумолимо – и я встала на дрожащих ногах, мир качнулся, поплыл, но их руки удержали, повели к центру стола.
Каждый шаг отдавался громом в ушах, ноги несли сами, будто не подчинялись, а сердце колотилось так яростно, что грудь болела.
Стол был широким, длинным, покрытым белой скатертью, и они подвели меня к краю, расчистили пространство – смахнули бокалы, тарелки, всё, что мешало.
Элсоран первым взобрался, протянул руку.
– Давай, – сказал с улыбкой. – Помогу.
Но Азриан справа не отпустил моё плечо, задержал.
– Подожди, – прошептал он, и голос был мягким, почти нежным.
Я обернулась, не понимая, и он опустился на одно колено передо мной – плавно, изящно, – и руки его легли на мою щиколотку.
Дыхание застряло в горле.
– Что ты... – начала я, но голос оборвался.
Его пальцы скользнули вниз, по икре, нашли край туфли и потянули – медленно, бережно, – снимая её.
Прикосновение было быстрым, деловым, но пальцы задержались у щиколотки на мгновение дольше, чем требовалось, и этого хватило, чтобы по коже пробежал холодок.
Он снял первую туфлю – легко, одним движением – отложил в сторону и переместился ко второй ноге. На этот раз движение было медленнее. Пальцы скользнули по икре, нашли край туфли, потянули вниз.
Вторая туфля соскользнула, и я осталась босой на холодном мраморном полу.
Азриан поднялся, посмотрел на меня, и в зелёных глазах плескалось что‑то тёмное и голодное.
– Вот так лучше, – прошептал он. – Традиция требует босых ног. Разве отец не сказал?
Элсоран сверху тихо рассмеялся.
– Он забыл упомянуть. Как всегда.
Я посмотрела на Элсорана, протянувшего руку, потом на зал – на сотни фейри, смотревших, ждавших – и дыхание застряло в горле, не выходило, не входило, застряло, и в глазах потемнело.
Руки задрожали, сжала их в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, пытаясь удержаться, не сломаться.
Умом понимаю. Это не самое страшное. Не самое худшее, что могло произойти. Танец – это движения тела. Никто не трогает. Никто не бьёт.
Но...
Все смотрят.
Взгляд снова метнулся к Морикаю.
Он сидел, лицо бледное, как смерть, губы сжаты в тонкую линию, и руки дрожали на столе. В серебряных глазах плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что захотелось закричать.
Но я не успела даже вздохнуть.
Азриан подхватил меня за талию резко, уверенно, и я вскрикнула от неожиданности, когда он поднял и передал Элсорану. Руки старшего брата подхватили меня под мышки, втащили наверх, и я пошатнулась, но он удержал, поставил рядом с собой на скатерть, не давая упасть.
Мир качнулся и ноги подкосились, но Элсоран не отпускал, придерживал за локоть, пока я не обрела равновесие.
Когда я перестала шататься, его рука поднялась и убрала прядь волос за ухо – медленно, почти нежно – и губы его оказались у самого уха, дыхание коснулось кожи.
– Удачи, – прошептал он тихо, и в голосе слышалась лёгкая, но острая насмешка.
Он отпустил меня и спрыгнул со стола легко, приземлившись рядом с братом, и они оба отступили, оставив меня стоять одну на столе при всех, босую и беззащитную.
Тишина упала на секунду, тяжёлая, давящая, и все смотрели, ждали.
Дыхание сбилось окончательно, вырывалось рвано, слишком быстро, и руки дрожали, когда подняла их медленно, неуверенно.
Что делать? Как двигаться? Не знаю.
