Он боится. Что я пожалею. Что уйду. Что скажу, что это была ошибка.

– Я не ухожу, – сказала я тихо, и рука легла на его грудь, ощущая, как бьётся сердце – быстро, неровно. – Никуда.

Он выдохнул с облегчением, и что‑то в его лице сломалось. Ладонь в моих волосах стиснулась крепче, притянула меня ближе, и губы коснулись моего лба – мягко, нежно, задержались там, будто он боялся отпустить.

– Спасибо, – еле слышно произнёс он в мои волосы, и в голосе была благодарность, которая резала глубже любого клинка.

Мы лежали так – молча, обнимая друг друга, – и время терялось, превращалось в что‑то неважное, несущественное.

Была только тишина. Покой. Мы.

***

Но реальность, как всегда, возвращалась слишком быстро.

Тело начало напоминать о себе – тупая боль между ног, ломота в мышцах, которые использовались непривычным образом, голод, что скручивал желудок.

Я пошевелилась, и Морикай почувствовал сразу.

– Больно? – спросил он тихо, и рука на талии ослабла, давая возможность отстраниться, если нужно.

– Немного, – призналась я, не отводя взгляда. – Но терпимо.

Что‑то тёмное мелькнуло в его глазах – чувство вины, которое я узнала слишком хорошо за эти дни.

– Я был груб во второй раз. Слишком груб. Ты заслуживала...

– Перестань, – перебила я, и ладонь легла на его губы, останавливая слова. – Я сама захотела. Попросила тебя не останавливаться. Помнишь?

Он замолчал, но во взгляде читались угрызения совести.

Я вздохнула, приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

– Морикай, посмотри на меня.

Он встретил мой взгляд неохотно.

– Мне понравилось, – сказала я твёрдо, и щёки вспыхнули от собственной смелости, но я продолжила. – Всё. И первый раз, и второй. Ты не причинил мне вреда. Ты дал мне то, что я хотела. Что мы оба хотели.

Пауза. Я наклонилась ближе, и губы коснулись его – легко, как обещание.

– Так что хватит винить себя за то, что не было ошибкой.

Он смотрел на меня долго, изучающе, будто пытался понять, лгу ли я, чтобы утешить его.

Потом рука поднялась, обхватила моё лицо, большой палец провёл по щеке.

– Как ты делаешь это? – спросил он тихо, и в голосе было нечто похожее на благоговение. – Как ты заставляешь меня чувствовать себя... не монстром?

– Потому что ты не монстр, – ответила я просто. – Ты просто... Морикай. И этого достаточно.

Что‑то в его взгляде сломалось, и он притянул меня к себе, поцеловал – глубоко, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Благодарность. Нежность. Что‑то ещё, что я боялась называть вслух.

Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами – тихий, но настойчивый.

Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.

Всевышние. Я могу видеть всё – каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.

Морикай проследил за моим взглядом, и что‑то в его глазах потемнело – не угрожающе, а... иначе.

Голодно.

И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось – мгновенно и предательски.

Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.

Оно хотело ещё.

– Морикай, – произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.

– Что? – Невинность в его тоне была фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. – Я просто... держу тебя.

Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.

Желудок предательски заурчал – громко, неприлично громко в этой тишине, – и я замерла, смущённо прикусив губу.

Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук – низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Смех.

Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.

– Голодная? – спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.

– Немного, – призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.

Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.

Пауза, голос стал мягче:

– Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.

Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.

– Хорошо, – вздохнула я. – Но сначала мне нужно... одеться.

Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.

Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.

– Я могу идти сама...

– Можешь, – согласился он, направляясь к выходу из грота. – Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.

Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.

– Властный, – пробормотала я, но без злости.

– Только когда дело касается твоего благополучия, – парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.

Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.

– Руки вверх, – приказал он мягко.

Я подняла руки, и он натянул платье через голову – плавно, заботливо, как одевают ребёнка.

Ткань скользнула по коже – мягкая, прохладная, пахнущая чем‑то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно‑зелёного мха на древних камнях.

Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди – начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.

Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.

– Хорошо сидит, – произнёс он тихо, и голос был хриплым. – Лучше, чем я ожидал.

Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.

– Зелёный – мой любимый цвет, – добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что‑то глубже. – В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.

Он замолчал на мгновение, и что‑то в его взгляде потемнело – воспоминание, тоска.

– Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.

Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.

– А ты... – Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. – Ты – воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.

Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки – осторожно, будто боялся, что я исчезну.

– Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.

Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.

Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена – он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.

Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.

Он видел бурю. Силу. Богиню.

И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.