Или она знала?

«Это традиция, дитя. Благословение для невесты.»

Какого хрена благословение заканчивается похищением в мир фейри?

Я провела пальцами по стеклу – и почувствовала это. Вибрацию. Едва различимую, но явную. Магический барьер. Невидимый. Неосязаемый. Но абсолютно реальный.

Я пленница.

Ярость вспыхнула так резко, что на мгновение я подумала ударить и разбить стекло, порезать руки, броситься вниз. Но это было бы глупо. Я не самоубийца. Я бизнес‑акула, которая умеет держать эмоции под контролем и находить выход из любой ситуации.

Найди выход, Мейв. Всегда есть выход.

– Лекарь будет через несколько минут, миледи, – донёсся голос стражника от двери. – Ванна уже готовится. Платья принесут.

Я не обернулась. Просто кивнула, глядя в окно. Дверь закрылась. Замок щёлкнул – тихо, почти вежливо и я осталась одна.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. Руки дрожали. Всё тело дрожало – то ли от холода, то ли от шока, то ли от ярости, которую я больше не могла сдерживать.

Пару часа назад я выходила замуж.

Пару гребаных часа назад моя самая большая проблема заключалась в том, что Эндрю выбрал слишком сладкий торт. Три часа назад я стояла в белом платье, которое стоило больше, чем машина, и давала клятвы мужчине, которого не любила, но который был удобен.

Теперь я стояла в башне фейри‑короля, в разорванном платье, мокрая, с синяками на бёдрах от проклятого келпи, и пыталась не сойти с ума.

Я обернулась и увидела своё отражение в высоком зеркале с позолоченной рамой.

Призрак смотрел на меня в ответ.

Белый атлас был изодран в клочья – мокрый, грязный, с пятнами крови и тины. Подол волочился по полу, оставляя лужи. Корсет перекрутился набок, рукава порвались, обнажая плечо и ключицу. Волосы, те самые чёрные локоны, которые подружки невесты укладывали три часа подряд, свисали спутанными прядями, прилипшими к шее и щекам.

Я выглядела как утопленница.

Ты и есть утопленница, Мейв. Утопленница в собственной жизни.

Я подошла ближе к зеркалу, вглядываясь в своё лицо. Острые скулы. Упрямый подбородок. Полные губы, сейчас бледные, почти синие от холода. Моё лицо. Знакомое.

Но глаза...

Я замерла.

В зеркале на меня смотрели сизо‑голубые глаза – цвет рассветного неба над Дублинской бухтой, как всегда. Но на мгновение... на долю секунды... мне показалось, что в них плещется золото. Крошечные искры, кружащиеся в голубой глубине, словно угольки в костре.

Сердце ударило сильнее. Я наклонилась ближе, вглядываясь.

Золото концентрировалось вокруг зрачков тонкими нитями, расходящимися лучами к краям радужки. Красиво. Жутко. Нечеловечески.

Я моргнула раз, другой, но они не исчезли. Продолжали гореть – не ярко, не как пламя, а тихо, как тлеющие угли под пеплом.

– Что со мной происходит? – прошептала я своему отражению.

Отражение не ответило. Только уставилось на меня с тем же диким, потерянным выражением.

А потом дверь распахнулась без стука.

Я резко обернулась, и сердце подскочило к горлу.

Служанка. Молоденькая фейри с оленьими рогами, украшенными осенними листьями и гроздьями рябины. Она внесла поднос с флаконами и полотенцами, и глаза её – золотисто‑карие, были опущены в пол.

– Ванна готова, миледи, – произнесла она тихо, не поднимая взгляда.

Я замерла, напряжённая как струна, ожидая. Сейчас она поднимет голову. Увидит мои глаза. Закричит, или отпрянет, или побежит звать стражу, потому что пленница превращается во что‑то нечеловеческое...

Но девушка просто поставила поднос на столик у камина. Разложила полотенца с той же невозмутимостью, словно ничего необычного не происходило. Даже не взглянула на меня.

Она ничего не заметила.

Я медленно обернулась к зеркалу.

Сизо‑голубые глаза смотрели на меня как обычно. Никаких золотых искр. Никакого сияния. Только усталая, напуганная женщина, пережившая водопад.

Показалось... Просто показалось.

Я провела дрожащей рукой по лицу. Моргнула снова. Ничего.

Ты слишком много пережила за один день, Мейв. Неудивительно, что мозг начинает глючить.

– Если позволите, миледи, я помогу вам раздеться, – донёсся робкий голос служанки. – Корсет, кажется, намок, и шнуровка...

– Делай, – бросила я резче, чем хотела, всё ещё глядя в зеркало.

Обычное отражение. Обычные глаза.

Всё нормально. Ты просто устала.

Но где‑то глубоко внутри, в месте, куда я боялась заглянуть, что‑то шевельнулось. Проснулось. И снова затихло, свернувшись клубком.

Ждало.

***

Служанка работала быстро и молча, ловкие пальцы расплетали мокрую шнуровку корсета, стягивали с меня слои ткани. Платье упало к ногам тяжёлой грудой, словно сброшенная кожа. Я переступила через него, и это ощущалось почти символично.

Конец одной жизни. Начало... чего?

Ванная комната ударила по чувствам роскошью, от которой перехватило дыхание.

Огромная медная ванна стояла в центре – настолько большая, что в ней можно было плавать. Вода парила, источая аромат лаванды, мёда и чего‑то пряного – корица? Кардамон? Запах был пьянящим, почти дурманящим. Стены облицованы кремовым мрамором с золотыми прожилками. Зеркала в кованых рамах отражали пламя свечей, расставленных по краям ванны. Пар клубился, застилая всё молочной дымкой.

Я шагнула в воду и застонала.

Жар обволок тело, проникая в замёрзшие мышцы, в кости, которые, казалось, превратились в лёд. Я опустилась глубже, пока вода не дошла до подбородка, и закрыла глаза.

Боже.

Это было... слишком хорошо. Слишком приятно для того, что должно было быть просто ванной.

Обычно я не любила горячую воду, предпочитала прохладную, почти холодную. Эндрю постоянно шутил, что у меня вместо крови ледяная вода. Но сейчас жар казался правильным. Словно моё тело жаждало его, тянулось к нему, пило каждой клеткой.

Я откинула голову на край ванны, позволяя мыслям разойтись, как пар.

Но они не расходились. Крутились, возвращались, впивались.

Служанка бесшумно двигалась по комнате, раскладывая полотенца, выставляя флаконы с маслами. Я чувствовала её присутствие краем сознания, но не открывала глаза. Слишком устала. Слишком много.

Девушка положила на край ванны кусок мыла – янтарного цвета, источающий запах осеннего леса – и я машинально его взяла. Намылила волосы, стирая грязь, водоросли, память о том, как тонула в ледяной воде, захлёбываясь.

Вода вокруг меня потемнела, окрашиваясь в мутный серо‑зелёный.

Я сделала глубокий вдох и погрузилась под воду с головой.

Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Только стук собственного сердца в ушах – мерный, успокаивающий. Я открыла глаза под водой, глядя сквозь золотистую пелену на расплывчатые отблески свечей.

Может, стоило не сопротивляться. Позволить реке забрать меня. Было бы проще.

Но нет. Я не такая. Никогда не была. Мейв О'Коннор не сдаётся. Даже когда мир рушится.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, и откинула мокрые волосы со лба.

И снова увидела зеркало напротив ванны.

Моё отражение смотрело на меня сквозь пар. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали лицо – острые скулы, полные губы, упрямый подбородок. Капли воды стекали по шее, по ключицам, исчезали между грудей.

Но кожа...

Показалось?

Мне показалось, или она... светилась?

Едва различимое золотистое мерцание на скулах, в ямке между ключицами, словно под кожей тлели угли. Или это просто отблески свечей? Игра света и пара?

Я наклонилась вперёд, вглядываясь. Сердце забилось быстрее.

Сияние пульсировало тихо, почти незаметно, но настойчиво.

Ты сходишь с ума, Мейв.

Я потерла глаза ладонями, снова посмотрела в зеркало. Обычное отражение. Обычная кожа. Никакого сияния.

От усталости. Просто от усталости.

Я вылезла из ванны, когда вода начала остывать. Служанка тут же подала полотенце – мягкое, тяжёлое, пахнущее солнцем и свежескошенной травой. Я обернулась, растирая кожу до красноты, словно могла стереть эти странные ощущения вместе с водой.